Книга Горький сахар, страница 44 – Ксения Бахарева

Это последнее, что больно задело Виктора Алексеевича. Многое за вечерним ужином было неприятно и больно. Неприятна была на первый взгляд безобидная шутка насчет его неловкости и излишней доверчивости, ее ослепительный розовый пуловер с откровенным вырезом, и даже хохот веселой компании во главе с Мимино раздражал, отчего хотелось убежать, затаиться, зарыться головой в подушку. Ему-то было совсем не до смеха. Исчезнуть, но куда, от кого? Запах ее волос, тела, смешанный с ароматом изысканных духов, — все, что было до головокружения хорошо, вдруг стало удаляться. Виктор чувствовал и понимал это. И все-таки не мог понять, почему все изменилось. Он присел рядом, протянул руку, чтобы погладить ее нежную кожу, но она тихо и нервно дернула ее вниз.

— Никак нельзя остаться? — с мольбой в глазах вдруг спросил он.

Анна просто сказала то ли в шутку, то ли всерьез:

— Ты мне больше не нужен, — и отвела его руку в сторону.

Красавица с копной соломенных волос пристально посмотрела на бокал, наполовину пустой, словно Виктора уже не существовало рядом. Он молчал, будто до него не дошел смысл последних ее слов, погрузившись в раздумья. А как же налаженный быт, работа, в конце концов, дети с Ларой? Что будет сАнной, если и ее вызовут в следственный комитет, если она окажется под подозрением, кто сможет ее защитить от такой напасти? Любимая его красавица нередко проявляла в отношении с ним свое превосходство. Он обижался, воспринимая это как знак некого порочного опыта. Однако сейчас, в это мгновение, он всего этого по какой-то причине должен лишиться. И ее красоты, и ее манер, и ее близости, от которой голова кругом. Разве он не предполагал, что пролетевший год на редкость чудесный? Лучшее, что было в его жизни! И этот обман был удивительно сладок, потому что все когда-то заканчивается. И сказка тоже.

— Ночью отправлюсь в Питер, — сказал он тихо после долгого раздумья, без ненависти и ревности к тому дню, что отнял у него Анну.

Под ужасным вечным дождем Виктор долго скитался по запутанным переулкам. Наконец добрался до Исаакиевского собора, прошелся по узкой питерской улочке и свернул в нужную арку, чтобы по крутой витиеватой лестнице добраться до самого верха и упереться в одинокую узкую дверь, так похожую на ту, что в прошлом веке открывал Раскольников. Внутри арендованной квартиры оказалось просторно, хоть и сумрачно. Грозовые тучи нависли прямо над небольшим оконцем, отчего Кирсанову почудилось, будто он очутился в клетке с тусклым стеклом, словно бежавший от заключения по иронии судьбы оказался в заточении. Внизу в маленьком дворике в форме квадрата, окруженном со всех сторон пожухлыми подъездами, орудовал метлой промокший плохонький дворник, ругаясь как сапожник на жизнь, погоду и неряшливых жильцов.

Недолго думая, беглец согрелся под пухлым одеялом и проспал до полуночи. Перекусил тем, что на скорую руку прикупил на вокзале, и снова заснул. Чем больше он лежал, тем более хотелось спать, как будто по капле из него уходили силы. Вскоре настигшая депрессия, что отнюдь не способствовала оптимистическим надеждам на новую безмятежную жизнь, превратилась в беспокойную бессонницу и утомительное психическое напряжение, ибо пришло понимание, что расстался он со своей подругой не на день или месяц, и даже не на год, а навеки. Ощущая сонливую слабость, Виктор, шатаясь, добрался до ванной комнаты. Увидев свое отражение, поразился, как до неузнаваемости изменилось его лицо за несколько дней: зрачки расширились, по смертельно бледным впалым щекам потекли слезы, бесконечный насморк и чихание затрудняли частое дыхание, да еще появившийся озноб сменился чувством жара. «Простудился, не иначе, под холодным питерским дождем», — подумал Кирсанов и еле добрался до края кровати, трясясь и вытирая платком лицо. Только принял лекарство от высокой температуры, как вдруг истошно закричал от боли сведенных мышц. Он не мог вспомнить, когда ел в последний раз, поскольку аппетит исчез напрочь. Более того, при мысли о еде усилилась боль в межчелюстных суставах, затем в спине, ногах и по всему телу. На потолке жутко полыхала яркая люстра, по запертой на ключ квартире плыли и дрожали уродливые тени, пугая и выдавливая ощутимый страх наружу. Внезапно потемнело в глазах.