Книга Под вересковыми небесами, страница 25 – Ольга Владимировна Маркович

– Не знаю, – ответила я, потому что не знала.

– Вечно ты так. Ничего не знаешь. Совсем как отец. – Говорившая поджала губы и сразу стала тяжелой, как оконные шторы зеленого бархата, у которых она стояла.

Мне даже показалось, что девочка прикусила себе язык. Так, будто у нее вырвалось что-то, о чем лучше помалкивать.

– Помнишь, как мы хотели тут жить? Я «Хейзер Хевен» имею в виду, – спросила она уже другим тоном, задорным. И плюхнулась ко мне на кровать. Схватила меня за руки и стала вглядываться в глаза. Ладони ее были смертельно холодными. И кожа была бледная, почти прозрачная, покрытая светло-желтыми веснушками. Эта бледность в соседстве с солнечными брызгами показались чем-то неправильным. Странным.

Малышка, та, что котенком свернулась на моих коленях, подняла кудрявую головку и протянула:

– Кар-рин. – Она картаво выговаривала букву «р». – Кар-рин, – снова проглотила малышка середину слова. – Ты плюхнулась и р-разбудила меня.

– Прости, Салли, я не хотела, я не думала, что ты уже спишь. Сейчас Лаура почитает тебе. Правда, Лаура? – Белокуренькая задрала ноги и стала поочередно вращать ими в воздухе, так, будто каталась на невидимом велосипеде.

– Правда, – согласилась я, а сама подумала: «Только я Труди». Но не произнесла вслух. – Что ты хочешь, чтобы я почитала, Салли? – спросила я.

– «Гр-розовой пер-ревал», – ответила кроха быстро и уверенно, словно только и ждала этого вопроса.

Карин закатила глаза и перевернулась на живот. Заболтала согнутыми в коленях ножками теперь в этой позе. Кровать под ней скрипела и ходила ходуном, будто посудина в качку.

– Опять она эти страсти-мордасти просит, мамина порода, – выдала всезнайка.

Навешивание ярлыков, кажется, было для Карин чем-то вроде шарад, что она тащила из широкополой шляпы. Вычитывала с умным видом с бумажек и раздавала налево и направо.

Я стала водить глазами по комнате в надежде увидеть книжную полку. Не хотелось опять услышать от нее осуждающее замечание. Но не тут-то было.

– Ох, лунатик ты наш, – опять закатила глаза Карин, убрала аккуратной ручкой выбившуюся прядь за ухо, встала с кровати и вытолкнула из-под нее деревянный сундук. Крышка того была разрисована цветами и животными. Кое-какие звери были выполнены очень искусно, а другие явно были нарисованы детьми. Карин, так же ногой, откинула расписную крышку, и я увидела внутри сваленные стопки книг.

– Сейчас найду «Грозовой перевал», – сказала она деловито.

Кажется, слово «деловито» подходило почти под все, что делала Карин.

Я нагнулась к сундуку и погладила нарисованную лучше других птичку с красной грудкой.

– Кто нарисовал эту птичку? – спросила я.

Не сдержалась и тут же приготовилась получить от Карин закаченные глаза и едкое замечание. Но она пожала плечами.

– Она всегда тут была, а остальных мы вместе с мамой нарисовали. Жираф – моих рук дело, ящерки и утконос – мамины, а вот эти цветы – твои, но ты это и так знаешь. Да ведь? – Она с недоверием глянула на меня.

Я кивнула.

Карин рылась в сундуке и откидывала ненужные книги на пол.

– Куда эта ерундистика запропастилась?

– Она у меня, – надула коралловые губки Салли.

Мне показалось, чудеснее ребенка быть не может. До того кудряшка была сладкая, как пупс с витрины магазина, от которого пахнет ванильно-матовым пластиком. Салли нырнула под подушку маленькой ручонкой и достала потертую книгу.