Книга Плейлист, страница 123 – Себастьян Фитцек

Алина

– Не понимаю. Я не говорил вашему жениху, что хочу прекратить ваше лечение. Должно быть, это какое-то недоразумение.

Они сидели в кабинете, как обычно, друг напротив друга. Алина – на краю дивана, подложив подушку под спину, а он – напротив нее в кресле.

– Можно? – Как это часто бывало, когда Алина приходила с холода, у нее текло из носа.

– Пожалуйста. – Рей предложил ей взять салфетку из коробки.

– Ладно, видимо, мне придется разобраться с Нильсом, – сказала Алина, радуясь, что надела очки. Мысль о том, что Нильс мог ей солгать, глубоко ее ранила, и она боялась, что Рей увидит слезы, навернувшиеся на глаза, когда она услышала о предательстве жениха.

Как однажды сказал ее лучший друг Джон: «Единственные люди, которые могут причинить нам настоящую боль, – это наши друзья. Чем больше мы их любим, тем сильнее боль».

Какая горькая правда: ведь порой лишь в самой глубокой боли понимаешь, как сильно любишь человека, который тебя жестоко разочаровал.

– В любом случае я рада, что вы смогли так срочно найти для меня время, потому что мне нужно принять важное решение. – Под повязкой, которую требовалось регулярно менять, пока не заживет рана на запястье, нанесенная Собирателем глаз, чесалось. – Я хочу отменить лекарство, которое препятствует отторжению трансплантата роговицы.

– Почему? Что случилось, что вы собираетесь принять такое важное решение?

– О боже, с чего бы мне начать? – Алина собралась высморкаться, но замерла, держа салфетку перед лицом.

«Какого черта?»

Это был всего лишь тончайший след аромата. Едва уловимая эссенция, но она затуманила ее разум, заставив Алину сначала замереть, потом – задрожать.

Этот запах!

Кардамон, перец и розовое дерево.

Алина поспешно встала, ошеломленная всеми впечатлениями, обрушившимися на нее.

Тяжелый мужской аромат, который она ощущала в метро и у себя в ванной и несколько молекул которого, должно быть, сохранились на салфетке.

– Что здесь происходит? – спросила она, чувствуя, как кружится голова. – КТО ВЫ?!

И едва она успела выкрикнуть свой вопрос доктору Самуэлю Рею, как ее осенило:

JEMEURSLA

JERUSALEM

SAMUELREJ

– Вижу, ты разгадала свою последнюю загадку, дорогая Алина. – Шолле, голос которого вдруг звучал гораздо менее мягко (возможно, потому, что он снял вставные зубы), захлопал в ладоши. – Я надеялся, что достаточно долго принимал душ, но, должно быть, на пальцах все-таки осталось немного парфюма. Тебе нравится аромат? Если хочешь знать, он приятный, но ужасно дорогой, поэтому я пользуюсь им очень экономно.

Алине стало дурно. Ей захотелось снять очки. Гримаса, которую она увидит, будет идеально подходить монстру, который сейчас над ней издевается.

«Боже мой. Я ведь доверилась ему. Излагала ему свои самые сокровенные мысли на всех этих сеансах. Как открытая рана, готовая к его яду».

– Но как такое возможно? Эту практику мне порекомендовал главврач клиники в Ганновере, где меня оперировали. – «Он никак не мог быть в сговоре с Собирателем глаз».

– Правда? Он лично? – спросил Шолле. – Или его ассистент по телефону звучал примерно так. «Здравствуйте, фрау Грегориев, – напевно произнес он слегка измененным голосом, – это доктор Клеменс из частной глазной клиники в Ганновере. Я звоню по поручению профессора Бродера, вашего лечащего хирурга. Вы обсуждали необходимость психотерапевтического сопровождения. Так вот, он хотел бы порекомендовать вам прекрасного психиатра. У вас найдется чем записать, фрау Грегориев?»