Книга Календарная дева, страница 109 – Себастьян Фитцек

Оливия крепко зажмурилась, до боли, пытаясь заставить глаза привыкнуть к темноте, чтобы хоть что-то разглядеть.

— Моя поджелудочная похожа на сгнившую пиццу.

Она распахнула глаза. Фосфены, которые мозг рисовал в темноте, погасли. А словосочетание, сводившее всё сказанное к одной чудовищной формуле, впилось в сознание, как раскалённый гвоздь: рак поджелудочной. Из всех возможных диагнозов — один из самых жестоких.

— Я тебе не верю, — безжизненно прошептала Оливия.

Бред. Они всегда делились друг с другом всем. Междуними не было тайн. И в таком жизненно важном вопросе он вдруг решил её «не волновать»? Абсурд.

— Зачем ты стал бы это от меня скрывать?

Он вздохнул — глубоко, обречённо, словно прощаясь с жизнью.

— Ты и вправду не понимаешь? Наша дочь уже сражается за свою жизнь. Но у неё есть шанс, в отличие от меня. Мой случай безнадёжен. Хамаде отмерил мне полгода. Я не хотел тратить это время на то, чтобы стать для вас обузой.

Оливия лихорадочно прокручивала в памяти последние месяцы. Да. Именно тогда Юлиан начал меняться. Истощал. Она списывала это на стресс из-за его интрижек.

— Это ложь!

— Хотел бы я, чтобы это было так.

Она подтянула колени к груди, сползая по стене на ступеньку выше.

— Ты хочешь сказать, что примчался сюда, чтобы признаться: перед смертью решил оторваться на стороне, но случайно наткнулся на труп «Календарной девушки»? И теперь я должна простить тебе всё и сразу? Дважды? Нет, трижды! За этот цирк с «Линда и Сина» и за то, что ты, идиот, скрыл от меня рак?

— Ах, Оливия…

Никогда в жизни она не слышала, чтобы её имя произносили с такой щемящей тоской.

— У меня не было любовниц. С тех пор как мы встретились, у меня была только ты. И, видимо, после тебя уже никого не будет.

Что он несёт?

— А Линда и Сина? — спросила она, хотя уже сама знала ответ.

— Актрисы. Я нанял их для своего… туалетного спектакля.

— Чтобы я ушла от тебя?

— Чтобы ты меня возненавидела.

Она услышала, как Юлиан прислонился к двери. Его голос стал ближе. Оливия невольно прижала ладонь к холодному дереву.

— Любимая, я хотел облегчить тебе мою смерть. Чтобы ты думала: «Слава богу, я избавилась от этого ублюдка. Горевать по нему точно не придётся».

И ради этого… ради этого отчаявшийся человек разыграл самый пошлый, самый непростительный фарс с изменой? Абсурд.

Оливия услышала, как он сдавленно всхлипнул.

— Ты как-то рассказывала, что время, проведённое у постели твоего умирающего брата, было самым страшным в твоей жизни. Я не хотел, чтобы ты снова проходила через безнадёжную борьбу, в конце которой — лишь смерть того, кого ты любишь.

Ей показалось, или он добавил еле слышно: «Надеюсь».

— Это идиотизм, — выдохнула она. — Ты любишь Альму?

— Больше жизни!

— Тогда почему ты не захотел провести с ней свои последние часы?

— Я хотел. Но я ни за что не хотел, чтобы Альма видела, как я угасаю. Мою боль.Судороги. Бессмысленную агонию — ту самую, что, возможно, ждёт и её. И которую она не вынесет, если вид умирающего отца убьёт в ней последнюю волю к жизни. Поэтому мне нужно было сделать что-то, что заставило бы вас обеих уйти немедленно.

— Нет, нет, нет!

Оливия ощутила на губах солёный вкус — слёзы хлынули по щекам. Она заколотила кулаком в дверь.

— Нет, нет, нет! — повторяла она бессмысленное заклинание, и каждый удар был яростней предыдущего. — Ты невыносимый, безмозглый, эгоистичный ублюдок!