Книга Календарная дева, страница 89 – Себастьян Фитцек

— Мэри на двадцать третьей неделе, — сказал он с гордостью, которая почти не уступала той, что испыталаОливия, найдя к нему подход.

— Уже выбрали имя?

— Пока не решили, Фриц или Фридрих.

— Красивые имена, — улыбнулась Оливия. — А детскую уже обустроили?

Он устало хмыкнул.

— Если бы.

Догадаться было нетрудно. На берлинском рынке охранные фирмы отчаянно демпинговали, вырывая друг у друга контракты. При нынешних ценах на детские товары мистеру «Секура» пришлось бы просидеть на этом стуле месяц, чтобы заработать на одну только коляску.

— У меня есть идея, — сказала Оливия. — Вы не могли бы присмотреть за этим?

Она протянула ему свой кошелек.

И Элиас, и охранник уставились на нее с одинаковым недоверием.

— Только пока я буду у крестной. Там ровно четыреста евро, — сказала она и, демонстративно раскрыв бумажник, показала ему четыре свежие купюры, после чего защелкнула его. — Я надеюсь, что ничего не пропадет.

Глава 49.

Он колебался недолго. Оливия узнала эту реакцию по психологическому эксперименту, который однажды проводила на своем семинаре. Она спросила студентов, готовы ли они отрубить руку соседу по парте, если это спасет жизнь незнакомцу на другом конце света.

Конечно, нашлись шутники, обсуждавшие, какую сумму стоило бы потребовать «в придачу». Но когда вопрос был поставлен ребром, никто публично не признался в готовности покалечить знакомого ради абстрактного блага.

Тогда Оливия изменила условия.

«А теперь представьте самого близкого вам человека. Мать, отца, партнера, ребенка. Представьте, что он обречен. Но я даю вам стопроцентную гарантию, что он выживет, если вы искалечите вашего соседа. Кто из вас сделает это?»

После недолгого молчания в аудитории не осталось ни одной опущенной руки.

Когда речь заходила о своей стае, о собственной крови, цель почти всегда оправдывала средства. Люди совершали поступки, о которых точно знали: это неправильно, несправедливо, незаконно. И те, кто был связан с чужими людьми лишь служебным долгом, а не моралью, с легкостью нарушали правила ради выгоды для своих. Как мистер «Секура».

— Пять минут. Не больше. И этот птенец остается здесь, — бросил он, ткнув пальцем в сторону Элиаса, и захлопнул за Оливией дверь.

И вот она здесь.

Обстановка палаты была удручающе стандартной: кровать с металлической дугой над изголовьем, прикроватный столик на колесиках, вмонтированный в стену телевизор, шкафы цвета охры.

Оливия шагнула вглубькомнаты, невольно морща нос. Пахло остывшим завтраком и гелем для душа. Палата была крошечной, и одного взгляда хватило, чтобы понять: она пуста. Регулируемая кровать с ортопедическим матрасом была нетронута, как и черная инвалидная коляска у окна.

— Здравствуйте… вы меня слышите? — все же спросила она в пустоту, услышав шум воды за дверью ванной слева. Видимо, пациентка была в состоянии принимать душ самостоятельно.

Оливия поставила увядший букет в пустую вазу и взяла с тумбочки фоторамку.

На снимке, очевидно, была хозяйка палаты, запечатленная в той самой инвалидной коляске у того самого окна. Фотография была странной, почти жестокой в своей откровенности. Состояние женщины, снятой в профиль, казалось таким же безнадежным, как и серый пейзаж за стеклом.

Ее волосы были того же выцветшего, мышиного оттенка, что и бетонная стена соседнего здания. Глаза — мутные, как зимнее небо над Берлином.