Онлайн книга «Ты не выйдешь отсюда»
|
Я ударил его ножом. Олег перестал говорить. – Допустим, но что потом? Мы же договаривались. Ты сказал, что сможешь себя… А я? Я не смогу! Я вдруг вынырнул из какого-то странного морока и увидел себя сидящим на Олеге. В руке окровавленный нож. В Олеге полно отверстий. Новые литры крови добавились к тем, что были. Вся моя рубашка в крови. Я так самозабвенно спорил с Олегом, что даже не заметил, как давно мне никто не отвечает… Я посмотрел на результат своих трудов. Это все я сделал?! Я?! Я отбрасываю нож. Я к нему не прикоснусь больше. Я не мог! Я помню только один удар. А дальше… провал. Неужели это сидело во мне? Неужели он был прав? Как я буду жить с этим? Я посмотрел на часы на стене и рассмеялся как буйнопомешанный. Я могу жить с этим минут десять от силы… А потом будет поздно уже что-то делать. Я вожу глазами по полу. Валяется разбитый стакан. Не только мы с Олегом развалины – гостиная-кухня выглядит не лучше нас. Красные пятна пропадают, я четко вижу острый осколок возле себя. Он манит меня, и рука сама тянется к нему… * * * Пятое досье было на сына Олега – Максима Олеговича Папина. Парню было всего двадцать два года, он только окончил училище. Остров Зуб – первая его вахта. И последняя… Дневник в привычном понимании этого слова он не вел совсем. Пацаны его возраста такими вещами не интересуются. Однако его журнал оказался самым пугающим из всех. Максим выбрал себе профессию неудачно. В досье он значился очередным метеорологом. А я вот заметила, что истинное его призвание – изобразительное искусство. Недавно (хотя теперь кажется, что в прошлой жизни) я примеряла роль художника к грубоватому таксисту. И строила предположения, что такое должно было произойти, чтобы вырвать у него из рук холст и склонить к баранке. Но это были лишь мои фантазии. А здесь я натурально могла наблюдать зачатки гения в самом молодом полярнике. Почему он пошел в этот вуз? Папа заставил? Из того, что я поняла, Папин был сильной личностью, авторитетом для многих. Любил выигрывать и подчинять людей себе. А еще пользовался успехом у женщин. С таким папой Максиму, возможно, было не суждено всецело отдаться творчеству. Наверняка Олег говорил сыну, что картины – это ерунда и этим все равно не заработать (что, в принципе, является истиной, если ты не Никас Сафронов, но вот с первым не соглашусь). А Максим согласился. Вероятно, временно. Когда-нибудь потом, возможно, он бы взбунтовался, бросил все и стал художником-иллюстратором, например. Рисовал бы обложки для книг, придумывал бы логотипы для компаний. Или бы даже стал уличным художником с Арбата… Но этого мы уже не узнаем. Он умер в возрасте всего-то двадцати двух лет, задушенный собственным отцом… Так вот, по поводу пугающего. Его рисунки ужасали меня. Мерзкие гоблины, клыкастые оскалившиеся волки, неизвестные миру чудовища – это еще куда ни шло. Конец журнала был заполнен расчлененными жертвами, чаще всего это были безголовые девушки с идеальными фигурами (он рисовал их обнаженными). Всякий раз это был карандашный эскиз, я не берусь судить: такова задумка или просто-напросто творить на станции ему было больше нечем. Так как рисунки не кончались – по датам, проставленным возле каждого, можно было отследить, что он рисовал и в самый последний день, – могу предположить, что отец уважал все-таки чужое личное пространство и не лез в журнал сына. Иначе, мне кажется, он бы ему запретил продолжать. |