Книга Сладкая штучка, страница 100 – Кит Даффилд

Линн сбегает с последних ступенек и начинает что-то мямлить в свое оправдание, но я тычу в нее указательным пальцем и заставляю умолкнуть.

– Не смей за мной ходить, Уайлдинг. – рывком открываю парадную дверь и, прежде чем Линн успевает вставить хоть слово, снова рявкаю: – Между нами все кончено, поняла меня? Кон-че-но.

Выхожу и захлопываю дверь у нее перед носом.

Не выбирая направления, бреду по пустынным улицам Хэвипорта и никак не могу успокоиться, даже наоборот, как будто раззадориваю себя.

Кто так поступает с друзьями?

Я просто хотела быть ближе к тебе.

В детстве ночные кошмары разрушали меня, и я не уверена, что смогла от них оправиться. Они изматывали меня, сбивали с толку, пугали, в конце концов. Я не понимала, что происходит в реальности, а что – нет, и даже в детстве мне в голову закрадывался страшный вопрос: «А вдруг я схожу с ума?»

Я так часто видела ту девочку-призрака в своей комнате, что и не сосчитать, и это видение казалось мне очень реальным, и, как следствие, я стала подозревать, что со мной происходит что-то неправильное. Очень неправильное.

А на самом деле ничего такого неправильного со мной не происходило.

Все дело было только в ней одной. Она под покровом темноты проникала в наш дом, прокрадывалась в мою комнату, часами пряталась у меня под кроватью. Трогала мои вещи. Смотрела, как я сплю.

По затылку бегают мурашки, и я в панике оглядываюсь. Вдруг она где-то там в полумраке идет следом за мной? Для нее это не впервой.

Нырнув в узкий переулок, прислоняюсь спиной к стене и смотрю на лиловое небо. Изо рта вырываются белые облачка пара.

Куда я вообще иду? Какие мои следующие шаги? Какой план? Поезд на Лондон отходит через пару часов, а мой чемодан еще в родительском доме. Итак, надо вернуться на Умбра-лейн.

Иду дальше мимо автобусных остановок, по пути заглядываю в светящиеся теплым оранжевым светом окна кухонь. Думаю об отце. Представляю, как он бродил по коридорам Чарнел-хауса и его чуть не тошнило от отвращения к собственной ненормальной дочери и ее выдуманной сестре-близняшке. И меня постепенно охватывает отчаяние.

Во-первых, если бы не Линн, возможно, он никогда не стал бы меня бить. Может быть, ни на кого не поднял бы руку.

И жизни многих людей сложились бы по-другому.

Спустя минут десять, а может, и двадцать – трудно в таком состоянии следить за ходом времени, – понимаю, что прошла мимо родительского дома и даже этого не заметила.

Надо бы вернуться, взять чемодан и идти на станцию, но я вместо этого направляюсь в сторону железной дороги. Перехожу через мост и, глядя на пути, замечаю, что там среди прочего мусора все еще валяется тот одинокий ботинок с распущенными шнурками.

Бреду по улочкам по другую сторону моста и вскоре оказываюсь перед знакомым домом в викторианском стиле, с торцевой террасой, с ухоженным палисадником, с ковриком «Добро пожаловать» у порога и подвесной корзиной с лиловым вереском возле двери.

Меня не должно быть здесь.

Тянусь к дверному кольцу.

31

– Пожалуйста, только будь дома, – бормочу я и три раза стучу кольцом по двери. – Только будь дома.

Щурясь, вглядываюсь через матовое стекло в коридор, пытаясь увидеть там хоть какое-то движение, и вспоминаю Линн. В тот последний воскресный вечер она вот так же стояла у двери, пока я прижималась грудью к ее бойфренду, а его пальцы впивались мне в спину.