Книга Убийство на улице Доброй Надежды. Два врача, одно преступление и правда, которую нельзя спрятать, страница 115 – Бенджамин Гилмер

– Это значит относиться с уважением ко всем живым существам. К животным. К больным. К таким, как я, – рассудил Винс.

– Думаю, доктор Швейцер говорит, что все мы в одинаковой мере стремимся жить, у всех есть воля к жизни, – ответил я. – Это-то и делает нас людьми: признание своей погрешимости и наличия общей для всех цели – жить.

– Вот почему я стал врачом, – заметил Винс.

– Да. Наш врачебный долг состоит в том, чтобы помогать тем, кому плохо, – согласился я.

При этих словах Винс прослезился.

– Я был так счастлив, когда мог помочь моим пациентам в Кэйн-Крик. Это было все, чего я хотел от этой жизни. Если бы я только мог заняться этим снова, делал бы это, не прося ни о чем взамен.

– Они знают это. Они точно знают, – заверил я его.

Летом 2017 года самым важным посетителем Винса была Труди – сотрудница Совета по вопросам помилования, которой было поручено обследовать его в рамках юридической экспертизы. Предыдущей осенью она уже посещала его, но теперь ситуация изменилась. Труди завершала подготовку заключения о состоянии здоровья Винса и недавно побеседовала с детективом Мартином, который продолжал утверждать, что он симулирует.

Винс подготовился к приезду Труди. Он собрался с силами, чтобы четко говорить и уверенно ходить. Надел свой парадный оранжевый комбинезон. Он понимал, что это, возможно, самая важная встреча в его жизни: Труди должна будет оценить его нынешнее состояние и ответить на главный вопрос: действительно ли он настолько болен, что заслуживает помилования?

Казалось нелепым задаваться таким вопросом в отношении человека, которому трудно ходить, говорить, глотать и думать, но, по мнению Винса, встреча прошла хорошо. К тому же Джери получила обнадеживающую обратную связь из секретариата губернатора.

– Мы уже на финишной прямой. Все уверены, что губернатор поступит правильно и вытащит вас отсюда, – рассказал я Винсу на одном из свиданий.

Винс поблагодарил меня. Но я начал замечать нечто странное. Он очень редко задавал уточняющие вопросы. Не спрашивал ни о Труди, ни о губернаторе, ни о том, как будет складываться его жизнь в Бротоне. На его месте я бы интересовался всем этим. Создавалось впечатление, что он не видит себя вне своей тюремной камеры, во внешнем мире и в будущем. Он мог жить только настоящим и всматриваться в прошлое.

Схожим образом и его письма обычно занимали не больше абзаца и касались какой-то одной незамысловатой мысли. Для меня это было признаком того, что вследствие болезни ему стало труднее мыслить сложными понятиями.

При этом Винс неизменно ценил мой энтузиазм. Иногда это был подлинный энтузиазм, а иногда я преувеличивал его, чтобы подбодрить Винса. Или надеялся на лучшее ради себя самого? Чтобы доказать, что мы трудились не впустую?

Во время наших свиданий мне постоянно казалось, что я получаю от Винса больше, чем даю ему. Наше совместное времяпрепровождение приглушало мое постоянное чувство вины за то, что я делаю для него недостаточно. Я взял на себя ответственность за вызволение его из тюрьмы и, наверное, впервые в жизни понял, что значит быть по-настоящему бессильным.

Возвращаясь со свиданий с Винсом, я иногда представлял свой мир в виде разделенного экрана. С одной стороны была моя обычная жизнь: утренние приемы пациентов в клинике, дневные занятия со студентами, вечерний футбол с Каем, сказки на ночь для Леи, отдых с Дейдре за бокалом вина на заднем крыльце дома.