Книга Смерть на голубятне или Дым без огня, страница 102 – Анна Смерчек

– И что же этот человек? Зашел к Карпухину?

– Этого она не увидела. Но по приметам этот прохожий похож на француза.

– Так и что же? Вы, стало быть, будете теперь искать Девинье?

– Если бы не француз, я бы Виртанена сейчас арестовал, – кивнул пристав. – А так тут еще бабка надвое сказала, какого из двух покойник имел в виду в своих черновых записках. Улик никаких у меня нет. Да и свидетели толком ничего подтвердить не могут.

– Так вы отпустили Виртанена? – обрадовался Лев Аркадьевич.

– Не отпустил, – покачал головой пристав и снова посмотрел на часы. – Сестра покойного Карпухина, эта Кузякина, которая покамест остановилась в доме брата и занималась разбором оставшихся от него вещей, прочитала утром эту самую статью и преисполнилосьвеликого страху, что по соседству живет убийца ее родного брата. Прибежала ко мне, требуя ареста и разбирательства. Общественность, понимаете ли, как и было указано в проклятом «Листке». А куда я супротив общественности?

– И что же теперь будет с Виртаненым? – позволил себе подать голос Иван Никитич с тоской оглядывая развешанные по стенам газетные вырезки и грамоты, которые свидетельствовали, что Василий Никандрович Шмыг как раз и поставлен тут, чтобы охранять безопасность этой самой общественности.

– Да отпущу я его, – вдруг совсем по-простому пообещал Василий Никандрович.

– Как отпустите?

– Отпущу с Богом. Под расписку о том, что он из Черезболотинска покамест ни ногой. Кузякина эта так напугана, что, бросив здесь все дела, отбывает дневным поездом домой к семье. Вот как только она в поезд сядет, так и отпущу его. Ага! – Василий Никандрович поднял палец и склонил голову на бок. Вдалеке раздался глубокий густой звук паровозного гудка. Поезд подъезжал уже к вокзалу. Пристав поднялся, оправил ремень, подкрутил вверх усы и гаркнул в сторону коридора:

– Степан! Приведи мне задержанного художника!

Скоро привели Виртанена. Он с удивлением взглянул на Купрю и Самойлова. Лицо его в первую минуту оставалось бесстрастным, но потом вдруг приняло обеспокоенное выражение.

– Как, господа, и вы задержаны по этому делу?

– Нет, дорогой Тойво! Мы здесь исключительно по вашу душу, – тепло заверил его доктор. – Как вы себя чувствуете?

Художник не ответил. Пристав велел ему поставить подписи в каких-то документах и затем, сопроводив свои слова новым тяжелым вздохом, сказал, наконец, что они могут уйти.

Солнце окончательно заволокло плотными облаками. На улице сделалось мрачно и ветрено. И все же тут было несравненно лучше, чем в полицейском участке. Где-то за домами снова низко и протяжно подал голос паровоз.

– Как вы, любезный Тойво? – повторил свой вопрос Лев Аркадьевич. – Смею надеяться, вы не направитесь сейчас в редакцию «Черезболотинского листка», чтобы повторить попытку нападения на господина Ивлина? Если таков ваш план, то я решительно отказываюсь вас сопровождать!

– Господа! У меня есть идея намного лучше! – воскликнул Иван Никитич. – Пойдемте в трактир. Время обеденное. Я, признаться, знатно проголодался. Да и выпил бы рюмочку, чтобы смягчить неприятные впечатления.

– Пожалуй, я бы к вам присоединился, – кивнул Виртанен. – Пристав уверил меня, что Зинаида ничего не знает о том, что меня держали в участке. Как вы полагаете?