Книга Смерть на голубятне или Дым без огня, страница 133 – Анна Смерчек

Катерина Власьевна замолчала, и Иван Никитич больше не поторапливал ее рассказа. Она покачала головой и проговорила:

– Сколько страха он поселил в нас, во мне и в детях. Кажется, этого страха нам не изжить до смерти.

– «…и в детях»? – переспросил Иван Никитич. – Но разве они знали о Карпухине?

– О Карпухине? Нет, я говорю о Савелии. О моем муже.

– О вашем муже? Но позвольте, разве он… Я полагал, что его давно уже нет в живых! – воскликнул писатель.

– Все верно. Уже одиннадцать лет я вдовствую. Но этот жестокий человек все еще как будто стоит надо мной с поднятым кулаком, готовый ударить или осадить грубым словом, жестокой насмешкой. Вы скажете, что такое случается во многих семьях. Что ж, это горькая правда. Но жестокость пускает свои ростки, как ядовитый сорняк. Порой мне кажется, что теперь я живу свободно и радостно, но вот случилась беда, и я снова, как побитая собака, поджала хвост и заскулила от страха, вместо того, чтобы цапнуть обидчика. Зубы-то у меня теперь имеются. Это Савелийучил меня страху. Всех в доме, да и на фабрике. Каждым в этой семье управляет страх. Вы не замечали, Иван Никитич? Мы только по-разному справляемся с ним. Марья прячется в своих болезнях. Георгий все поднимает на смех, превращает в шутку. Борис не принимает сам никаких решений. Танечка тоже не желает сделать шага во взрослую жизнь. Разве станет она мечтать о семейном счастье, вспоминая о том, как ее матери жилось при жестоком муже? Да, Иван Никитич, я испугалась и повела себя, как дитя, которое ищет заступничества у других, у тех, кто кажется сильнее. Я решила переложить решение своей беды на чужие плечи. Я должна была сама говорить с шантажистом, тем более, что за мной не было никакого преступления, никакой вины. Но я не нашла в себе сил снова выслушивать его мерзкие упреки. Я обратилась за помощью.

– Вы пошли в полицию? Но пристав ни словом не упоминал…

– Нет, в полицию я не пошла.

– Но к кому же вы тогда обратились?

– К нашему управляющему.

– К Осипу Петровичу?

– Да, к нему. Осипа я знаю с того дня, как вошла в дом Добытковых. Он всегда был правой рукой моего мужа. Я знала, что Савелий отдавал ему подчас жестокие распоряжения. Он был скор на расправу и всегда мог полагаться на Осипа. Тот тогда был молод, силен и предан своему барину почти по-собачьи. После смерти Савелия я хотела выгнать Осипа, но тот бухнулся мне в ноги, просил оставить его, говорил, что нет у него другой жизни, кроме как при Добытковых. Он, и правда, вырос тут, а родни не имел. И тогда я подумала, что, и правда, было бы несправедливо обвинять его в жестокости, ведь он всего лишь выполнял поручения Савелия. Быть может, он и не знал, как вести себя иначе, не распуская кулаков. Я оставила его управляющим в этой усадьбе, но прежде заставила поклясться, что он впредь ни на кого не поднимет ни голоса, ни руки. Уж не знаю, всегда ли он сдерживал свой нрав. Во всяком случае, я за ним греха не видела, а остальная прислуга не жаловалась. Осип знал о моем маскараде. Я сочла возможным рассказать ему о и шантажисте. Он вызвался поговорить с голубятником. И поначалу я была рада. Рада тому, что не придется делать этого самой. И рада тому, что Осип – я была уверена! – благодаря своему крутому нраву, как никто другой, сумел бы раз и навсегда вразумить негодяя.