Книга Смерть на голубятне или Дым без огня, страница 29 – Анна Смерчек

«Августа, 26 дня, 1900 года,

Любезное мое семейство!

Храня в сердце своем глубокую любовь к каждому из вас, должна уведомить о том, что я вас покидаю. Я не раз заговаривала с вами о своем желании сложить дела ипосвятить себя другому. В ответ вы лишь улыбались и качали головами, будучи уверенными, что я всегда буду с вами рядом. Однако же долг мой перед любимым семейством я считаю исполненным: дети мои выросли и более не нуждаются в моих каждодневных заботах. Дело покойного мужа я не бросила и не продала, а напротив: доходы преумножила. Дом наш в порядке и достатке. И пока я чувствую в себе силы, то вспомню теперь и о долге перед своей душой, жаждущей райского сада. Сим письмом желаю оставить также материальные распоряжения, дабы избежать ссоры меж вами.

Знайте, что я всегда преданно любила и буду любить вас. Бог даст, мы свидимся вновь через какое-то время. Ежели нет, то не взыщите и не поминайте меня дурным словом.

Любящая вас,

Катерина Власьевна Добыткова».

– Почерк точно ее, мне он хорошо знаком, – подтвердил Лев Аркадьевич, заглядывая через плечо Ивана Никитича.

– Письмо помечено позавчерашним числом. Катерина, надо думать, его перед отъездом в Петербург написала. Стало быть, тому уж два дня, как она решилась нас навсегда покинуть. Мы-то и не ведали, что случилось. Гадали, вернется ли она вчера дневным или вечерним поездом, потом ждали, что сегодня она утренним приедет домой. Так тут еще с Покровской, где у нас торговля ведется, прибежал мальчик спрашивать ее. Борис-то еще с утра ушел туда. В конце месяца он всегда счета и товар проверяет в лавке. А у Катерины, оказывается, там встреча была назначена сегодня. То-то Борис удивился, что его матушкане являлась. Она не из таких, что забывают, если что договорено. Катерина всякий раз все свои дела и встречи записывала и сверялась по этим записям. – рассказала Марья Архиповна. – И тут как раз это письмо. Так мы и поняли, что она пропала.

– К письму были приложены распоряжения относительно имущества: домов, лавок, фабрики и земельных наделов, – сказал Осип Петрович, кажется, впервые с прихода гостей, позволивший себе вставить слово в общий разговор.

– Вот как… – кивнул Иван Никитич, снова оглядывая гостиную. Он не сразу обратил внимание, что попал в очень богатый купеческий дом. Хозяева владели домами, лавками, фабрикой, однако же богатством не хвастали. Гостиная была обставлена со вкусом и, очевидно, дорого, но сдержанно. Писатель, с первых шагов оказавшийся вовлеченным в сентиментальную сцену, только сейчас присмотрелся к мебели из ценных пород дерева, обтянутой редкой красоты шелковой тканью, портьерам великолепных оттенков, картинам старых мастеров на стенах, изящным светильникам. На удивление, здесь не было места безвкусным вещам, кричащим о благосостоянии хозяев.

«Вот вам и провинциальное купечество», – хмыкнул Иван Никитич, ощутив даже некоторую гордость за своих земляков.

– А что, братец, – обратился Лев Аркадьевич к управляющему. – Не заметил ли ты вчера какой странности в Катерине Власьевне? Это ведь ты ее в Петербург повез?

– Повез я. А странности никакой не заметил, – кратко отвечал Осип Петрович.

– А что же, у вас нету что ли человека при лошадях, чтобы хозяйку отвезти? – не отставал доктор.

– Почему же? Людей у нас полно. Да только Катерина Власьевна всегда со мной ездила. Так уж еще со времен покойного барина повелось, что он ее только со мной куда пускал. Она так привыкши, чтобы всегда я возил. По дороге что и про дом спрашивала, и кто как из прислуги управляется, и что, может, починки или замены в хозяйстве требует. Так и ездили с ней завсегда за деловыми разговорами, чтобы время попусту не терять.