Книга Смерть на голубятне или Дым без огня, страница 4 – Анна Смерчек

Тем временем переполох, наделанный криком Купри и беготней дворника, был замечен соседями. От калитки к дому Карпухина потянулись какие-то люди, желающие узнать, что приключилось. Слышны были уже горестные восклицания и даже чей-то плач. Не оставаться с покойником и с мрачным городовым наедине было, вроде бы, с одной стороны, и хорошо. Но с другой стороны, Иван Никитич скоро ощутил себя в центре нехорошего внимания и понял, что оказался теперь навсегда связан с этим лежащим на сырой траве, почти незнакомым ему бездыханным Карпухиным. Скоро подоспел и журналист Артемий Ивлин.

– А вы, как я погляжу, уже тут! – Ивлин сразу заметил блокнот в руке Ивана Никитича и скривился. На лежащее рядом тело журналист взглянул без боязни, обошел его кругом, сделал какие-то пометки в записной книжке. Потом деловито вернулся на дорожку, ведущую к дому, брезгливо отряхнул светлые брюки, даже обмел краем платка ботинки и снова уставился на писателя.

– Вы, господин Купря, прямо как стервятник, падаль почуяли! Или, может быть, это вы его и укокошили? А что? Вот был бы любопытный поворот!

– И вам доброго утра, – буркнул Иван Никитич, сунул блокнотв карман и отвернулся. Скоро пожалеет этот вертихвост, что начал с оскорблений, не удосужившись даже поздороваться. Он, Ивлин, первым должен был бы поздороваться, он как никак младше, и прибыл к месту происшествия позднее, да и вообще… Ну ничего, скоро он узнает, что «стервятник» тут наипервейший и наиглавнейший свидетель. Вот подойдет к нему Ивлин, попросит сказать несколько слов для местного «Черезболотинского листка», и тогда Иван Никитич ему скажет… уж он ему скажет что-нибудь такое хлесткое, обидное. Что бы тогда ему сказать такого? Надо было придумать что-то в целом вежливое, но при этом оскорбительное. Ничего подобного в голову Ивану Никитичу не приходило. Он снова достал свой блокнот и записал:

«Журналист кружил над телом жертвы, как стервятник».

На дорожке собралась уже небольшая толпа любопытствующих обывателей, когда к месту преступления подоспел в сопровождении все того же дворника полицейский пристав Василий Никандрович Шмыг.

– Вот этот самый барин тута был, – доложил городовой приставу и ткнул пальцем в Ивана Никитича. – Он у Петра Порфирьевича в доме был, когда все случилось.

– Да что это ты, братец, такое говоришь? – удивился Купря, спиной чувствуя обратившиеся на него недобрые взгляды собравшихся на дворе. – Откуда же ты знаешь, когда это случилось? Я вот только сейчас пришел, а Петр Порфирьевич, по всему видно, уже давно в таком плачевном состоянии пребывает. Сам погляди, как он весь насквозь промок. А в дом я заходил, это верно. Я вот и тебе сразу, не скрываясь, об этом доложил. Там дверь не заперта. Можете сами пойти посмотреть. У нас с господином Карпухиным о встрече было загодя договорено. Петр Порфирьевич меня ждать должен был, так что я с полным правом думал его здесь застать. Да только не в таком виде.

Пока Иван Никитич оправдывался, пристав, подошел к нему вплотную и, уставив светлые прозрачные глаза ему в лицо, спросил:

– Так это, стало быть, вы, господин Купря, тело обнаружили?

– К великому моему прискорбию.

– К прискорбию, говорите? – Василий Никандрович задумался, отвел было глаза, но потом бросил на Ивана Никитича быстрый пытливый взгляд, подкрутил усы, направив их кончики в синее августовское небо, и уточнил: