Книга Смерть на голубятне или Дым без огня, страница 7 – Анна Смерчек

«Сейчас в отделении они, наверняка, станут меня обыскивать, – затрепетал Купря. – Книгу найдут и… и станут обвинять во всех грехах! Еще чего доброго решат, что у меня из-за этой книги вышел с Карпухиным спор и я ему того… шею свернул. Им ведь что? Лишь бы виноватого найти! И разбираться-то не станут. Застали на месте преступления, да еще и за кражей Карпухинского имущества. Чего тут и думать-то? Кто книжку спер, тот и голубятника укокошил. Впрочем, рассказы-то мои. Кто докажет, что я эту книгу из дома покойного вынес? Разве что она была подписана. Эх, надо было посмотреть, не было ли там имени владельца. Может, она и не Карпухинская вовсе, может, он ее вообще в читальне взял».

Иван Никитич боязливо покосился на пристава, трясшегося под боком, остро пахнувшего табаком и чесноком. Шмыг в ответ лукаво зыркнул из-под козырька.

«Ах, так ты вот как, – догадался Иван Никитич и сразу почувствовал себя несколько увереннее. – В кошки-мышки со мной играть изволишь, господин полицейский. Что ж, отчего не поиграть. Да я ведь и не виноват ни в чем! А что книгу забрал, так это еще доказать надо. И потом малоли для чего я ее забрал. Может, правки какие внести хотел или автограф подписать».

Василий Никандрович, кажется, даже получал удовольствие от езды по ухабистой улице: сидел, выпятив грудь и весело покряхтывал, когда коляска подскакивала на ухабах особенно высоко. Прохожие останавливались и провожали их любопытными взглядами.

– С Карпухиным-то, земля ему пухом, дело ясное, – проговорил пристав, наконец убедившись, что привлеченный к делу свидетель успокоился и оставил попытки возмущаться. – Думается мне, что там одна бумажная работа осталась и больше ничего.

– Какая бумажная работа? – не понял Иван Никитич.

– Писанина всякая. Показания ваши и дворника снять. Соседей опросить, не видали ли чего. Потом родственников найти. Карпухин-то, вроде, бобылем жил. Но кто-то ведь из родни у него имеется. Надо им дать знать, чтобы похоронили по-христиански, а потом и в права наследства вступили. Дом с участком земли в Черезболотинске денег стоит нынче, как железную дорогу здесь проложили. Глядишь, наследники быстро слетятся.

– А у него ведь голуби, – вспомнил Иван Никитич. – Он великолепных голубей содержал. Мне сказали, что в Черезболотинске у него самые хорошие, редких пород.

– Это верно, – покивал пристав. – Голубей своих он любил. Ими только и жил.

– А как же они теперь? – обеспокоился Иван Никитич. – Птиц ведь кто-то кормить и поить должен каждый день. Должно быть, и выпускать их надо, чтобы полетали, крылья размяли. А наследников вы когда еще найдете.

– Ничего, чай соседи присмотрят, – отмахнулся пристав и хмыкнул: – Экий вы, батенька, чувствительный человек. Самого в участок везут, а он – вишь! – о голубях печется.

Иван Никитич не нашелся, что ответить. Они молча проехали еще немного со скоростью пешехода, такой тряской была улица.

– Так что же, вы, господин Шмыг, полагаете, что вам уже полностью ясна картина гибели Петра Порфирьевича? – спросил, наконец, Иван Никитич, которому это молчание было в тягость.

– Картина гибели? Хех! Эка вы изволите выражаться, господин Купря, – фыркнул пристав и подкрутил усы. – Картину гибели полагаю простой. Полез Петр Порфирьич на верхотуру к своим голубям, поскользнулся, упал, да и сломал шею. Вот и вся картина.