Книга Смерть на голубятне или Дым без огня, страница 45 – Анна Смерчек

Виртанен был выше ростом, чем Иван Никитич, и, пожалуй, чуть старше. Он был рыжеволос и светлокож, носил усы и небольшую бородку. Все движения его были продуманными, одежда – аккуратной, так что, повстречав случайно на улице, его можно было принять скорее за служащего, чем за человека творческой профессии, в облике и поведении которого ожидаешь увидеть некоторую эксцентричность. Да и в мастерской не было того творческого беспорядка, какой обыкновенно сопутствует работе живописца. В простенках между окнами висели законченные картины в рамах и без, краски были разложены в определенном порядке на рабочем столе, там же можно было увидеть стопки книг и бумаг. Интерьер дополняла полка с коллекцией камней, коряг и изогнутых фрагментов ветвей, которые, видимо служили мастеру натурой, а, может, просто вдохновляли его.

– После событий последних дней, признаться, я и сам подумывал к вам заглянуть, – признался художник.

– Вы имеете в виду… – насторожился Иван Никитич.

– Я читал ту статью в газете, вышедшую после кончины нашего соседа, Петра Порфирьевича. Впрочем, я ни минуты не сомневался, что это клевета. Когда вы приходили на мою выставку, вы показались мне открытым и добрым человеком. Мне было бы сложно представить вас в роли злодея. Я раздумывал, не стоит ли зайти к вам, чтобы поддержать добрым словом.

– Так это вас подозревали поначалу в убийстве Карпухина? – воскликнула Зинаида. – Какая несправедливость!

– Этот поклеп, надо сказать, стал для меня настоящим сюрпризом! – признался Иван Никитич.

– Стоило взглянуть на подпись к статье, и все сразу стало ясно, – кивнул Виртанен. – Сочинения господина Ивлина имеют в Черезболотинске определенную репутацию. Вы в городе пока человек новый, но теперь уже будете знать, что доверять словам этогожурналиста не стоит.

– Не подумайте, однако, что я обхожу знакомых с вопросом, видели ли они опровержение этому нелепому обвинению, – покачал головой Иван Никитич. – Я не просто по-соседски, я по делу к вам, господин Виртанен. Мой издатель велел мне справиться, не беретесь ли вы за выполнение иллюстраций. Иллюстрированные издания, знаете ли, охотнее берут. Публику картинки развлекают.

– Что ж… – художник, кажется, несколько растерялся, окинул нерешительным взглядом развешанные по стенам холсты. – Должен сказать, что в своей работе я придерживаюсь некоторых принципов. Я берусь только за те творческие задачи, которые мне искренне интересны. Иначе мою работу будет сложно назвать творчеством, она станет пустой рутиной. За иллюстрирование я мог бы взяться только в том случае, если мне понравится предложенное произведение. Пусть для начала ваш издатель пришлет мне книгу, с которой нужно будет работать. Не подумайте, что я привередничаю или набиваю себе цену. Новый заказ был бы для меня сейчас кстати.

Дело, кажется, было решено. Виртанен замолчал, принялся протирать кисти тряпицей. Как добраться до вопросов о французском художнике, Иван Никитич пока не придумал, и начал с вежливым любопытством разглядывать развешанные по стенам полотна.

– А здесь у вас намного больше картин, чем на выставке было представлено, – сказал он, не будучи, впрочем, уверен, делает ли художнику комплимент. Виртанен писал окрестные виды: плоские поля, жидкие лесочки, болотца. Дождливое серое утро сменялось на холстах белесым полднем, в сумерках вилась разбитая дорога через луг, силуэты деревьев тянули ветви сквозь ночной лес. Пейзажи были написаны хорошо, сразу видно было умелую руку и острый глаз живописца. Но настроение картины навевали скорее меланхолическое.