Книга Смерть на голубятне или Дым без огня, страница 81 – Анна Смерчек

– А я Ивлина раз и навсегда отучил писать обо мне и моей семье, – поделился Виртанен.

– Это как же, позвольте узнать, вам удалось?

– Слов он не понимает, так что я его взял за грудки и встряхнул хорошенько, чтобы вся дурь из него вылетела.

– Вы? Встряхнули Ивлина? – не поверил Купря. – Если бы я не от вас об этом услышал, то не поверил бы ни за что. Вы кажетесь таким сдержанным человеком.

– Оттого и сдержан, что внутри, бывает, все кипит, – неожиданно откровенно признался художник. – Человеку равнодушному или флегматичному сдержанность ни к чему. Эту черту приходится развивать в себе тем, кого чувства захлестывают.

– Так, значит, Ивлин и о вас какое-то вранье написал?

– О моей жене. Но теперь-то он больше о нас писать не станет. Даже вот когда у меня выставка была в зале Общественного собрания, то статью сам Сладков писал, а Ивлин отказался. Он считает, что так мстит мне, но я только рад.

Иван Никитич хотел было спросить, чего же такого Ивлин выдумал о жене Виртанена, но посчитал, что вопрос, да и ответ могут поставить их обоих в неловкое положение, и поспешил перевести разговор на другую тему:

– А ведь Карпухин, из-за которого у меня вся история с газетой вышла, был вашим соседом. От вас, надо думать, и голубятня эта его видна. Вы, полагаю, хорошо знали Петра Порфирьевича.

– Да, верно, голубятню его виднос нашего двора. Но с Карпухиным особенной дружбы я не водил. Да и он предпочитал общество голубей, – покачал головой художник. – Кажется, он целыми днями просиживал у себя на голубятне. Полицейский пристав сказал, что бедняга был пьян тем вечером и поскользнулся на мокрых бревнах, когда поднимался к своим птицам. Печальный конец.

– И вы согласны с приставом? В том, что тогда произошел несчастный случай?

Виртанен бросил на писателя несколько удивленный взгляд и пожал плечами.

– Я, признаться, не видел повода сомневаться. Раз пристав сказал, то, стало быть, так оно и было. А вы полагаете, полиция что-то скрывает?

– Нет, не в этом дело. Просто я подумал: точно ли полиция приложила все свое усердие, чтобы выяснить, что случилось с Карпухиным. Что если, скажем, голубятник был тем вечером не один, ссорился с кем-то. Вот вы ничего не слышали в тот вечер?

Виртанен снова пожал плечами, покачал головой. Потом вздохнул:

– Я не большой любитель прислушиваться к тому, о чем болтают за чужими заборами. Да, и вот теперь Карпухинский дом будет продан. Жаль, нет денег выкупить участок, он ведь рядом с моим. Кто теперь поселится там? Право, не хотелось бы шумных или навязчивых соседей. Впрочем, не стану докучать вам моими заботами. Давайте я лучше покажу вам одно местечко, где попадаются белые.

Они поднялись с поваленного ствола, на котором сидели все это время, и пошагали дальше по лесу в указанном художником направлении. Миновали болотистый участок с чахлыми тонкими стволами и вышли к пологим холмам, поросшим смешанным лесом и покрытым мягким белесым мхом.

– От города довольно далеко получается, – заметил Иван Никитич и вдруг нехорошее подозрение накатило на него. Всякий раз Виртанен говорит о том, что ему неприятно, когда докучают соседи, что он не любит пустой болтовни. И вдруг по собственному почину приглашает мало знакомого человека вместе отправиться в лес, да еще показывает грибные места. Откуда вдруг такая доброжелательность? Уж не хочет ли он заманить спутника в лес, да и… что? Бросить его здесь одного? Столкнуть в яму, заманить в трясину? Эх, и зачем только он стал сейчас расспрашивать художника о Карпухине! Вдруг Виртанен подозревает, что писатель мог в то злополучное утро заметить что-то, что уличило бы его в преступлении?