Книга Ковчег-Питер, страница 205 – Анатолий Бузулукский, Анна Смерчек, Вадим Шамшурин, и др.

– Господи! А что?

– Что-то есть, но не страшное.

– Главное – не злокачественное.

– Да, главное – не злокачественное, – подтвердила дочь.

– Господи, у матери, наверно, камень с плеч свалился.

– Да, она очень радостная.

– Еще бы. Слава богу!

– Да.

– А у вас как? Как поживаете? Как Сережка?

– Завтра пойдем в поликлинику делать манту.

– О, бедненький. Плакать будет.

– Нет. Он у врачей не плачет. Он потом закатывает нам истерику.

– Деликатный мальчик.

– Да уж.

– Спасибо, Лена, что ты мне позвонила о матери.

– Ты же волновался тоже.

Закончив разговор, Пальчиков вскочил с кровати, включил свет и, глядя издалека на полку, где стояли иконки, как-то невольно широко, шире самой груди, перекрестился:

– Спасибо тебе, Господи!

Вспомнил:

– Спасибо тебе, Богородица наша!

Ему понравилось, что он добавил «наша».

Пальчиков знал, что дети снисходительно относились к его изменившейся речи – к его частым «Слава богу» и «Господи».

Почему-то Пальчиков представлял теперь не Катю, а дочь. Лена была похожа на мать твердой, ироничной женственностью, но он видел в дочери и себя (свое лицо, свои волосы), и свою мать – ее минутную, беспричинную, кроткую скорбность.

Пальчиков не знал, помнит ли дочь себя двухлетней. Ему очень хотелось, чтобы Лена не помнила себя двухлетней. Например, сам Пальчиков помнил себя лишь трехлетним, никак не раньше. Но он знает людей, которые помнят себя чуть ли не грудничками.

Пальчиков помнил тот день (Лена была крохотная, ей было два с небольшим годика), когда он кричал на нее как на взрослую, он тряс ее тельце, он требовал, чтобы она прекратила рыдать. Лена стояла в потемках у шкафа и в голос, захлебываясь, плакала непонятно почему. Может быть, она ревновала своих родителей к Никите, ее братику, может быть, она думала, что ее меньше, чем этого младшего ребенка, любят. Пальчикову помогала кричать на маленькую Лену Катя. Неизвестно, чем в тот день и в те дни были раздражены супруги, вероятно, они мечтали выспаться, вероятно, они устали жить вместе с Катиной матерью, тещей Пальчикова, вероятно, Лена своим плачем мешала заснуть новорожденному Никите. На Ленин плач прибежала теща с сожителем. «Вы что издеваетесь над девочкой, изверги, – начала выговаривать теща. – Убирайтесь отсюда, из моей квартиры вместе со своим Никиткой. Живите отдельно. А Леночка будет жить со мной. Я ее воспитаю. Вы все равно не умеете воспитывать. Вы ее не любите». Лена зарыдала громче, глубже, с очистительными всхлипами. «Пойдем ко мне, девочка», – потянулась теща к Лене, но Лена отпрянула и уткнулась к матери в ноги. Здесь она затихла, замерла.

Пальчиков хотел, чтобы дочь помнила свои первые полгода. Тогда он был с ней, он ее купал, он с ней гулял, она засыпала на его руках. Она стала близкой душой, любимым комочком. Потом Пальчикова забрали в армию, и вернулся он из армии к двухлетней, тещиной, похолодевшей к нему Лене. Он думал, что теща говорила при маленькой Лене про него плохо, но дочь и самостоятельно могла разлюбить отца. Быть может, она догадывалась, что любовь и отцовское чувство – это не одно и то же.

Лишь однажды Лена, уже подросшая, школьница, забралась к отцу на спину, и он побежал с ней по высокому берегу реки. Лена, счастливая, хохотала. Никитка семенил рядом и не знал, то ли ему радоваться от отца с сестрой, то ли хныкать. Восторженная мама Катя издалека, от костра, махала семейству обеими руками. Лена, держась за отца, смеялась крикливо, непринужденно, как бабушка, как теща. Больше так безудержно дочь никогда не надрывала животик. Пальчикову его давний азартный бег с дочерью по июльскому обрыву напоминал кинематографическую картинку, киношное лирическое отступление ради прилипчивого саундтрека.