Книга Ковчег-Питер, страница 250 – Анатолий Бузулукский, Анна Смерчек, Вадим Шамшурин, и др.

Однажды он увидел Лидию Ивановну постаревшей в скверике на скамейке. Рядом, как мелкие собаки, топтались голуби. Если бы Лидия Ивановна его заметила, он бы к ней подошел и поздоровался с ней, и, быть может, ей стало бы радостно. Но Лидия Ивановна его не замечала и не узнавала – прошло двадцать лет. На ней не было парика, ее волосы были редкими и крашеными и струились мягко, по-детски. Лидия Ивановна смотрела между деревьями, между домами вдаль, в одну точку – свою любимую точку.

Пальчиков мучился: «Неужели у меня на каждом этапе новый любимый человек? Одна любимая учительница, другая, Катя, Дарья. Разве так должно быть? Разве так любят – сменяя и заменяя? Разве не вечно?»

Он знал, что, в конце концов, его ждет расплата. Одна расплата. «Не утешай себя тем, – разговаривал с собой Пальчиков, – что, если ты знаешь, что достоин только одной расплаты, она тебя в итоге минует, что ты этим предчувствием ее нивелируешь, нейтрализуешь, умилостивишь. Нет, она будет. Если ты себя понимаешь, не говорит о том, что ты хороший. Ты не избегнешь единственного – расплаты.

Можешь написать статус на страничке в социальной сети – слащавый, как все в социальных сетях: “Разлюбил – значит предал”».

В соседнем отделе умерла сотрудница Людмила Борисовна от рака. Она была ровесницей его бывшей жены Кати. Пальчикову казалось, что Катя и Людмила Борисовна были похожи характерами, вернее, не целиком характерами, а умением быть сильными с близкими людьми и радушными с малознакомыми.

Как-то Людмила Борисовна рассказывала Пальчикову о своем сыне. Рассказывала, не договаривая. «Он обо мне заботится. Он даже настаивает, чтобы я уходила с этой работы. А куда я уйду? А жить как? Я буду зарабатывать, говорит. Эх, молодые любят справедливость, а сами инфантильны». Пальчикову казалось, что и его Катя так иногда говорит о Никите – без гордости, но с благодарностью, похожей на жалость. Пальчиков думал, что, если о детях нельзя говорить с гордостью, нужно молчать. Катя могла перевести разговор на дочь, на Лену. О дочери Лене можно было говорить с гордостью без натяжек. О ней и о внуке. У Людмилы Борисовны был лишь один ребенок, а внуками и не пахло. Пальчиков вспоминал свою мать: о достижениях младшего сына она взахлеб повествовала всем соседям. Она гордилась им. Она гордилась младшим, а любила старшего. Так виделось Пальчикову. Старшему этого было достаточно. А ему, младшему Пальчикову, в отрочестве хотелось наоборот. Его и теперь коробит, если им кто-то гордится. Пальчиков догадывался, что взрослый сын Людмилы Борисовны сидит у нее на шее. Сидит и мучается, как его Никита.

Пальчиков опять говорил Никите: «А если я умру? У матери маленькая зарплата. Не она тебе, а ты ей должен помогать. Она плохо себя чувствует, ты ведь знаешь». – «Папа, почему ты так говоришь? – взмаливался Никита. – Почему ты должен умереть?» – «Да хотя бы потому, хотя бы для того, чтобы тебе не осталось на кого надеяться, и эта крайность подхлестнула бы тебя, заставила бы работать, становиться самостоятельным человеком». – «Я буду работать, папа». – «Когда, Никита?»

Однажды Иргизов в присутствии Пальчикова отругал Людмилу Борисовну: та не осилила директорское поручение. Людмила Борисовна вышла из кабинета пунцовая, виноватая, улыбчивая, казалось, она полыхала от волнения. Но когда она рукой случайно задела Пальчикова, Пальчиков изумился холоду ее кожи. Иргизов спросил Пальчикова, оставшись с ним наедине: «У вас какая зарплата?» Пальчиков ответил. «Воткак! В два раза больше, чем у Людмилы Борисовны. Вам и карты в руки. Попробуйте не справиться!» – нахмурился Иргизов. Пальчиков пошел доделывать за Людмилой Борисовной. Он знал, что, внезапно озлившись на него, Иргизов тем самым извинился перед Людмилой Борисовной.