Книга Ковчег-Питер, страница 251 – Анатолий Бузулукский, Анна Смерчек, Вадим Шамшурин, и др.

Пальчиков видел, что его жена Катя краснела по-другому, нежели Людмила Борисовна. У Кати была смуглая кожа, которая умаляла Катину ажитацию. И руки у Кати, наверное, слава богу, были до сих пор теплы. Он научился понимать, когда Катя действительно тревожилась. Тогда, когда не признавалась в очевидном, запиралась. Пальчикова эта детское Катино упрямство ставило в тупик: он не знал, хорошо это или дурно, смешно или противно. «Это смешно, – говорил себе Пальчиков в последнее время. – И ты должен был хохотать над ее упрямством вместе с ней. Вот как ты должен был себя вести».

Людмила Борисовна умерла спустя полгода после операции. Пальчиков общался с ней перед больницей. Она сказала Пальчикову, что сын боится ее операции, а она нет. «Я знаю, что это доброкачественная опухоль», – обыденно произносила слова Людмила Борисовна. Пальчиков думал, что ей не хотелось, чтобы люди верили в ее рак. «Пусть о своем раке буду знать только я одна. Пусть я знаю, а больше никто».

Женщины не разглагольствуют о смерти, думал Пальчиков. Даже на кладбище, даже со священником. Они считают такие разговоры мужскими, культурологическими. Женщины – ответственные люди. Они видят больше. Они чаще видят себя со стороны.

Людмилу Борисовну теперь, после ее смерти, на работе узнали все. Вздыхали пару дней: умерла еще одна не старая, пятидесятилетняя женщина. Припоминали ее красные щеки, доброжелательность, сбивчивость, пухлые руки. Коллеги Пальчикова Нина и Писемский, видимо, обсуждали смерть Людмилы Борисовны, но при Пальчикове умолкали. Нина сказала, что можно было бы и некролог вывесить. Даже если кто-либо из партнеров и подрядчиков умирает, Иргизов вывешивает в холле некролог. А здесь умерла своя сотрудница – ни соболезнований, ни помощи семье. Понятно: статусом не вышла, до некролога не доросла. Пальчиков предложил: «Хоть она и не из нашего отдела, давайте скинемся понемногу. У нее из родственников только сын». Пальчиков помнил, как по указанию Иргизова лет пять назад написал некролог на живого, тяжело болевшего ветеранафирмы, известного в городе человека. Пальчикову заблаговременный некролог писать было неловко – как кощунственный пасквиль, как смертный приговор. Пальчиковский текст Иргизов одобрил, а ветеран возьми да и выздоровей и до сих пор цветет и пахнет. Пальчиков думал, что Иргизов «рыбу» некролога не уничтожил, оставил дожидаться своего часа в ящике письменного стола. А для Людмилы Борисовны такой заготовки не нашлось.

Пальчиков видел, что о Людмиле Борисовне печалились по-настоящему – не как о безвременно ушедшей, а как об ушедшей – радостной и стойкой.

Пальчиков задавался вопросом, почему общество безоговорочно любит таких женщин, как Людмила Борисовна и Катя. Люди любят своих, свой круг, а Людмилу Борисовну и Катю любят все. Плохо это или хорошо, когда любят все? Это было бы плохо, если бы Людмила Борисовна и Катя были лицемерными, слащавыми, приятными. А они бесхитростные и горделивые. Таких русских женщин любят даже те, кто вообще ничего русского на дух не переносит. Поэтому считается, думал Пальчиков, что таких русских женщин любят намеренно, в пику другим русским людям, таким, как он. Вряд ли это верное мнение, не все же в мире маркетинг и политика.

Он помнил, как ехал с Людмилой Борисовной последний раз в метро, как, расставаясь, одобряюще, бережно пожал ее спокойную руку. Он помнил руки Кати. Он любил целовать Катины руки. И Катя любила, когда он целовал ей руки – Катины доверчивые, стеснительные, умные, остроумные руки.