Книга Увидеть огромную кошку, страница 28 – Барбара Мертц

– Прошу прощения за то, что так долго, – произнёс Рамзес. – Уверяю вас, что задержка была неизбежной.

***

– Очевидно, беспокойство полковника о своей дочери было небезосновательным, – заметила я.

Прошло больше часа, и мы все собрались в салоне на «Амелии». Мы передали молодую леди отцу, которого вызвали из сада громоподобными криками Эмерсона, и погрузились вместе с Рамзесом в ожидавший нас кэб. Рамзес упорно отказывался отвечать на любые вопросы; то есть он притворялся – далеко не так убедительно, как мисс Беллингем – что чувствует слабость. Она не получила никаких повреждений; кровь на её платье натекла из пореза на предплечье Рамзеса. А новенькая куртка была безнадёжно испорчена и не подлежаларемонту.

Как только мы добрались до дахабии, Рамзес заявил, что чувствует себя прекрасно и не пойдёт со мной, чтобы обработать раны. Поэтому я принесла медицинские принадлежности в салон и с удовлетворением увидела, как Рамзес на мгновение онемел от смущения и ярости, когда мы одолели его и заставили снять куртку и рубашку.

Он, должно быть, всё лето ходил полуодетым, так как верхняя часть его тела была такой же коричневой, как и лицо. Успокоившись, он позволил мне перевязать ему руку, но не разрешил наложить несколько аккуратных стежков на порез, заметив (как я предположила, с юмором), что шрамы считаются у бедуинов признаками мужественности. За лето он приобрёл несколько новых и прекрасную коллекцию разноцветных синяков. Рамзес всегда падал с природных объектов или на них, но некоторые из отметин убедительно сообщали подозрительному уму матери, что он ещё и дрался. Я предположила, что это очередной признак мужественности – и не только среди бедуинов. Однако воздержалась от комментариев и сосредоточилась на очистке ссадин на лице от щебня и другого мусора.

– Ты упал на тропинку? – спросила я, исследуя одну из более глубоких ран.

– Тебе это нравится? – поинтересовался Рамзес.

– Не говори так со своей дорогой мамой, – отозвался Эмерсон, держа его за голову, чтобы он не дёргался.

Рамзес издал звук, похожий на стон или смех, если не считать того, что он почти никогда не смеялся.

– Прошу прощения, матушка.

– Я знаю, что ты не хотел меня обидеть, – заверила я его, стряхивая крупный кусок гравия.

Не знаю, как ему это удалось, но кожа вокруг усов осталась относительно невредимой. У меня возникло искушение отрезать совсем немного – усы были довольно длинными, концы их свисали – но Эмерсон наблюдал за мной с выражением, которое уверяло меня, что он не забыл, как я лишила его заветной бороды после ранения в щеку. Сбрить бороду было абсолютно необходимо, но Эмерсон по-прежнему злился.

– Ну вот, то, что надо, – заключила я. – Нефрет, не достанешь ли ты... Неважно, моя дорогая, сядь и выпей вина – ты по-прежнему бледна.

– От злости, – бросила Нефрет. Она окинула Рамзеса холодным взглядом хирурга, пытающегося решить, где именно нанести разрез скальпелем. Затем обратила такой же холодный взгляд на Давида. – Ты тоже так выглядишь?

Давид схватился за воротник, как будто опасаясь,что она снимет с него рубашку.

– Как кто? – осторожно спросил он.

– Неважно. Вероятно. Мужчины! – Нефрет взяла бокал, который я ей вручила, и передала Рамзесу.

– Не думаю… – начал он.

– Никакого виски, – отрезала я.