Книга Увидеть огромную кошку, страница 58 – Барбара Мертц

– Мы не дети, – решительно заявил он. – Мужчина не спрашивает разрешения матери на каждом шагу. Что плохого в том, чтобы удрать в Луксор на несколько часов?

Давид пожал плечами.

– Может, возьмём кошку? – спросил он, пытаясь оторвать Сехмет от штанины.

– Этот пушистый пузырь? Господи Всеблагий, нет. Зачем ты взял её с собой?

– Она хотела, – ответил Давид.

– То есть она вцепилась в тебя, и ты не мог её оторвать.

– Ей нравится кататься на лошадях. – Давид пощекотал кошачий подбородок. – Почему бы не взять её с собой? Она никогда не научится, если её не дрессировать.

– Кошек нельзя дрессировать.

– Но Бастет…

– Избавься от твари, и поехали, – коротко бросил Рамзес.

В ту ночь цвета заката были особенно яркими; ленты огненно-розового и пурпурного мерцали вслед маленькой лодке. Когда она достигла Восточного берега, гребцы снова принялись курить ифаддличать(сплетничать), а Рамзес и Давид поднялись по лестнице на улицу. Отель находился недалеко от берега реки, вот только добраться до него удалось не так-то быстро из-за встреч с друзьями и знакомыми – все хотели, чтобы Рамзес и Давид остановились и поболтали с ними. К тому времени, как они переступили порог «Луксора», уже стемнело. Рамзес подошёл к конторке и переговорил с клерком, и юноши уселись в вестибюле, чтобы дождаться ответа на отправленное сообщение.

– Я до сих пор не могу понять, почему ты не сказал матери, что собираешься навестить миссис Фрейзер, – спросил Давид. – Ведб она – друг семьи, не так ли?

Губы Рамзеса приобрели выражение, хорошо известное его другу.

– Миссис Фрейзер обратилась в первом письме именно ко мне. Она напомнила мне об обещании, которое я когда-то дал. Джентльмен лично отвечает на просьбу женщины; он не позволяет своей «мамочке» сделать это за него.

– А, – отозвался Давид.

Рамзес отбросил надменность и перешёл на быстрый идиоматический арабский, которым владел не хуже Давида, хотя для последнего этот язык был родным:

– Ты – единственный, кто может меня понять. Что ты чувствуешь, когда мои мать и тётя обращаются с тобой, как с ребёнком — с тобой, выполняющим мужскую работу и несущим мужские обязанности?

– Они заботятся обо мне, – просто ответил Давид. – А раньше никто не заботился.

Рамзес не остался равнодушным, но раздражение взяло верх над сентиментальностью.

– Я тоже забочусь о них. Я люблю свою мать, но если бы она знала о моих намерениях, то настояла бы, чтобы я позволил ей самой разобраться с этим вопросом. Ты же знаешь, какая она, Давид: нет женщины на земле, которой я восхищался бы больше, но она может быть чрезвычайно... – Арабское слово, которое последовало за этим, заставило Давида потрясённо застыть, пока он не понял, что оно не относилось к матери Рамзеса.

Рамзес сделал неудачную попытку спрятаться за большим горшком с растением, но остановился. Было слишком поздно. Семья Беллингемов, направлявшаяся от лифта в столовую, увидела их.

Долли была одета, как на большой бал – в бледно-голубом атласном платье, усыпанная украшениями из сапфиров и бриллиантов. Синие ленты были вплетены в серебристую массу волос. Её рука в перчатке лежала на руке отца, облачённого в вечерний костюм и державшего трость с золотым набалдашником. Сопровождала их незнакомая седовласая и просто одетая женщина с – по сочувственному мнению Рамзеса – загнанным выражением лица.