Книга Не своя кровь, страница 22 – Лионель

Он задумался.

Честный ответ был:

«Нет, не качался. В моём детстве не было таких неэффективных развлечений.Были шахматы, теннис, верховая езда».

— Нет, — сказал он просто.

— Вот видишь! А это весело. Это проверяет вестибулярный аппарат. И… — она понизила голос, как делясь секретом, — когда летишь вперёд, чувствуешь, будто можешь взлететь. Как птица. Это полезно для фантазии, говорит Сергей Васильевич.

Упоминание имени учителя физкультуры вызвало у него лёгкий, почти неощутимый спазм где-то под рёбрами. Но девочка смотрела на него с такой искренней, детской убеждённостью, что отказаться было… нелогично. С точки зрения сбора нового опыта.

— Продемонстрируй, — сказал он.

Алиска радостно кивнула и побежала к качелям. Она села на одну, оттолкнулась ногами и начала раскачиваться, с каждым разом всё выше. Её смех разносился по площадке, чистый и беззаботный.

— Смотри! Вот так надо! Теперь ты!

Матвей подошёл. Он снял пиджак, аккуратно повесил его на спинку лавочки рядом с ошарашенной Людмилой Петровной. Потом, с видом хирурга, приступающего к рискованной операции, сел на соседние качели. Они жалобно заскрипели под его весом.

— Отталкивайся ногами! — скомандовала Алиска.

Он попробовал. Движение было неуклюжим, ритм сбивался. Он чувствовал себя идиотом. Но Алиска, раскачиваясь рядом, продолжала комментировать:

— Сильнее! Вот так! Видишь, получается!

И через несколько попыток он поймал ритм. Качели понесли его вперёд и назад. Ветер свистел в ушах, расстёгнутый воротник рубашки хлопал по шее. Мир — ржавые перекладины, покосившийся домик, асфальт — уплывал вниз и набегал снова. И в этот момент, в этой простой механической цикличности, в его голове наступила странная пустота. Не та, что от усталости или скуки. А лёгкая, почти головокружительная. Как будто на миг отключились все высшие аналитические центры, оставив только физическое ощущение полёта.

— Нравится? — крикнула Алиска. Он не смог ответить.

Он просто кивнул, и на его обычно неподвижном лице появилось нечто вроде… изумления.

Когда они наконец остановились, оба слегка запыхавшиеся, Алиска спрыгнула с качелей и села на песок рядом с ним. Он остался сидеть, его длинные ноги почти касались земли.

— Ты знаешь, дядя Матвей, — начала она, не глядя на него, а рисуя палочкой на песке, — у нас в классе хомяк завёлся. Его Гришей зовут. А ещё я научилась делать сальто назад на матах. Почти.Сергей Васильевич говорит, что у меня хорошая координация, просто надо верить в себя. А мама в прошлые выходные спекла торт «Зебра», и у него верхний слой немного подгорел, но мы его всё равно съели, было вкусно.

Она говорила потоком, без остановки, вываливая на него обрывки своей жизни — той самой, которую он наблюдал только через отчёты и камеры. Но слышать это из её уст было совершенно иным делом. Здесь были не «параметры», а запах подгоревшего торта, упрямая вера учителя, глупое имя хомяка.

— А мама иногда грустит вечерами, — продолжала она, уже более серьёзно. — Но она не говорит почему. Я её обнимаю, и ей становится лучше. А ещё у нас соседка, тётя Зина, она печёт пирожки с капустой и даёт нам, потому что знает, что мама много работает.

Матвей слушал. Он не перебивал. Не задавал уточняющих вопросов. Он просто сидел на этих дурацких качелях и впитывал этот детский, бессистемный отчёт о жизни, в которой не было его. И каждый её пункт — «подгоревший торт», «объятия», «пирожки от соседки» — был мелким уколом. Не боли. Какого-то другого чувства, похожего на щемящую пустоту.