Книга Не своя кровь, страница 24 – Лионель

— Матвей? Что случилось?

— Всё в порядке, — он произнёс странно скованно. — Она… пригласила меня. На ужин. Если, конечно, это не неудобно.

Алиска вынырнула из-за моей спины, сияющая.

— Мама, я его позвала! Это же можно? Он никогда не пробовал твою курицу!

Я посмотрела на его лицо. На нём не было привычной маски уверенности. Было что-то вроде неуверенности, даже растерянности. Он стоял на пороге, как мальчишка, которого вот-вот прогонят.

— Конечно, можно, — сказала я, отступая. — Проходи. Только… у нас всё просто.

— Это приемлемо, — кивнул он и переступил порог.

Его присутствие в нашей маленькой квартире казалось сюрреалистичным. Он был слишком большим, слишком дорогим, слишком чужим для этих ободранных обоев и скрипучего паркета. Он аккуратно повесил пиджак на вешалку, снял туфли (я заметила безупречные носки без единой затяжки) и остался стоять посреди комнаты, не зная, что делать дальше.

— Присаживайся, — показала я на диван, заваленный подушками и плюшевыми игрушками. Он осторожно присел на самый край, стараясь не потревожить баррикаду из мягких зверей.

Алиска сразу же вручила ему наш семейный альбом.

— Смотри! Вот я маленькая! А вот мама смешная, с хвостиками! Он взял альбом, стал медленно листать. Его лицо оставалось непроницаемым, но я видела, как его взгляд задерживается на снимках: я с Алиской в больнице после рождения, её первые шаги, наши дурацкие рожи на море. Никаких комментариев. Просто смотрел.

Ужин был самым неловким и в то же время самым обычным событием в моей жизни. Матвей ел медленно, с видом дегустатора на экзотической кухне. Алиска тараторила без умолку, рассказывала про школу, про хомяка, про то, как мы в прошлые выходные застряли в лифте на пять минут и пели песни, чтобы не бояться. Он слушал, изредка кивая.

— А ты, дядя Матвей, часто в лифтах застреваешь? — спросила она в какой-то момент.

— Нет, — ответил он. — Моилифты имеют резервные системы питания и круглосуточную службу техобслуживания.

— Скучно, — заключила Алиска, и он, к моему изумлению, уголок его губ дрогнул. Почти как улыбка.

Потом Алиска, разомлевшая от еды и впечатлений, уснула прямо за столом, положив голову на сложенные руки. Я хотела отнести её в комнату, но Матвей встал.

— Позволь.

Он легко поднял её на руки, с той же осторожностью, с какой брал хрустальные бокалы. Я провела его в детскую. Он уложил её, поправил одеяло, и на секунду его рука замерла над её спутанными волосами. Потом он быстро вышел.

Мы остались на кухне. Я разливала чай.

— Спасибо, — сказала я. — За то, что пришел. Ей было важно.

— Она… необычный ребёнок, — произнёс он, глядя в свою чашку. — Говорит то, что думает.

— Да. В отличие от некоторых, — не удержалась я.

Он поднял на меня глаза. Не было привычной холодности. Была усталость.

— Я не умею… вот так, — он сделал неопределённый жест, включающий в себя и спящую дочь, и чай, и всю эту тёплую, неупорядоченную кухонную суматоху. — У меня нет… инструкции.

Это было самое человечное, что я когда-либо слышала от него. Не оправдание, а признание.

— Инструкции и не нужны, — тихо сказала я. — Просто… будь. Когда можешь. Если хочешь.

Он ничего не ответил. Допил чай, встал.

— Мне нужно идти.

Я проводила его к двери. Он надел пиджак, и я снова увидела тот детский отпечаток.

— Матвей, — окликнула я его, уже в дверях. — Заходи ещё. На пироги. Или просто так.