Книга Не своя кровь, страница 27 – Лионель

Матвейвсё это время стоял в стороне, наблюдая. Между братьями не было объятий, не было даже рукопожатия. Был лишь короткий, тяжёлый взгляд, в котором читалось всё: прощение, которое ещё не озвучено, вина, которую ещё не искупили, и осторожная, хрупкая надежда.

— Здесь есть музыкальная комната, — сказал Арсений. — Если хотите, могу показать.

Мы пошли за ним. Комната была светлой, с огромным окном в лес. В центре стоял не тот чёрный, блестящий рояль из кошмаров, а старый, добротный инструмент с потёртой полировкой. Арсений подошёл к нему, провёл пальцами по клавишам, но не стал играть.

— Это мой друг, — сказал он Алиске. — Он ждал меня, пока я болел.

— А теперь вы поправились, и он рад? — спросила она.

Арсений посмотрел на неё, и в его глазах блеснули слёзы. Он смахнул их тыльной стороной ладони.

— Да. Надеюсь, что рад.

Он сел на табурет и начал играть. Не ту навязчивую, трагическую мелодию, а лёгкую, прозрачную прелюдию Шопена. Звуки лились мягко, заполняя комнату не болью, а тихой печалью и… покоем. Алиска заворожённо смотрела на его руки. Когда он закончил, она спросила:

— А можно попробовать?

— Конечно.

Он усадил её рядом, показал, как поставить руки. Объяснил про ноты не как про абстрактные символы, а как про «истории, которые живут между чёрными и белыми клавишами». Алиска, с её привычкой к логике, быстро уловила закономерность. Она неумело, одним пальцем, выцарапала «Чижика-пыжика». Арсений слушал, не перебивая, а потом подобрал к её примитивной мелодии простой аккомпанемент. И вдруг детская дразнилка зазвучала как маленькое, трогательное произведение.

Я смотрела на них — на согнутую спину Арсения, на серьёзное личико Алиски, на их руки, такие разные, на одних клавишах — и чувствовала, как в груди тает последний лёд страха. Матвей стоял у двери, прислонившись к косяку, и его лицо в полумраке было нечитаемо. Но в его позе не было привычной напряжённости. Было какое-то… отпускание.

После того визита Арсений стал частью нашей жизни. Раз в две недели мы ездили к нему, или, когда ему разрешали, он приезжал к нам в город на день. Он и Алиска находили общий язык с удивительной лёгкостью. Он учил её не только нотам, но и слушать тишину между звуками, видеть цвета в музыке. Он был для неё не «сумасшедшим дядей», а мудрым, немного грустнымдругом, который знал секреты вселенной, записанные в нотах.

Однажды, после очередного урока, когда Алиска побежала смотреть мультики, Арсений остался со мной на кухне.

— Он меняется, — тихо сказал он, глядя в окно, где Матвей, сняв пиджак и засучив рукава, пытался починить нашу вечно протекающую кухонную смеситель. Зрелище было сюрреалистичным.

— Да, — согласилась я.

— Это ты его меняешь. И она.

— Нет. Он сам. Он просто… наконец-то разрешил себе.

Арсений кивнул.

— София бы… одобрила. Не меня. Его. То, каким он становится рядом с вами.

Это имя уже не резало слух. Оно стало частью нашей общей истории, болью, которую наконец-то перестали бередить, а начали носить с достоинством.

Тем временем, в мире Матвея происходила тихая революция. Я узнавала о ней по обрывкам. Он всё реже появлялся на публичных мероприятиях с Ириной. В СМИ прошла незаметная заметка о том, что Воронов продаёт свой фамильный особняк на холме. «В связи с изменением жизненных приоритетов и желанием сосредоточиться на благотворительных и семейных проектах», — гласил сухой текст пресс-релиза.