Книга Любовница, страница 18 – Даниэль Брэйн

— Мы подали заявление на сентябрь, а в путешествие поехали летом, сразу после того, как защитили диплом. Взяли билеты в плацкарт и рюкзаки и удрали в маленькую южную страну, где чистое море и дорогие фрукты, и полным-полно развалин, где вообще никто ни за чемне смотрит, где все говорят на знакомом нам языке и все очень дешево, если не поддаваться на уговоры торговцев.

Сейчас, наверное, даже в этой стране все здорово изменилось. Но мне не было дела того, что сейчас. Тогда, важно было, что случилось тогда, когда мир казался огромным, сто долларов — огромными деньгами, а комнатушка в десять метров с удобствами на этаже — отелем высшего класса.

— Мы поехали на экскурсию на рафтинг. Нам обоим нравился адреналин, так, чтобы на грани риска. Мы мечтали, что однажды купим себе мотоциклы — дорогое удовольствие для вчерашних студентов. Скорость, риск, игра со смертью, это казалось таким увлекательным. Когда тебе двадцать два, кажется, что ты никогда не умрешь.

Я говорила, не слыша себя и не видя ни зеленоватого полумрака ресторана, ни лица Павла перед собой. В ушах стоял шум горной речки, голоса экскурсантов, хохот парня, неумело управлявшего лодкой. Перед глазами мелькали потертые оранжевые жилеты и солнечные искры на воде.

— Саша раскачивал лодку, я хохотала, остальные визжали, даже ругались… особенно одна женщина средних лет, она грозила такими карами, но ее никто не слушал. Мне было весело — я питалась страхом этих перепуганных теток и синеватых с похмелья мужиков. Они так боялись за себя. За свои жизни. Сашка кричал, что мы сейчас перевернемся, перевернемся, а-а-а, держитесь все, и парню с веслом эти шутки доставляли огромное удовольствие.

А потом мы перевернулись.

— Когда человек боится умереть, то будет держаться до последнего. Мы катались, наверное, полчаса, уже повернули обратно к автобусу, а Сашка все дразнил их «перевернемся». Всем должно было надоесть, но нет, представляете? — безостановочно говорила я, и губы у меня пересохли так, что даже потрескались, возможно, до крови. — Они цеплялись за борта и веревки все крепче, и лица у всех были такие злобные. Нас готовы были порвать, и я уверена, так и было бы. И парня этого, гида, отходили бы веслом на берегу.

Но до берега мы не добрались. Мы перевернулись.

— Саша крикнул «ах-а-а, держитесь» — и все. Все мы оказались в воде. Это больно. И холодно. Страшно? Нет, тогда страшно не было. Просто я на какое-то время забыла, что умею дышать.

Вздохнули искусственные ветки, вошел официант, поразив меня умением легко и непринужденно нести несочетаемуюгору посуды. Он выверенно, не ошибаясь ни на сантиметр, расставлял тарелки, а я не дышала все это время.

Наверное.

Я видела острые мокрые камни, чувствовала противный вкус несвежей воды, легкие и нос сводило острой болью. И солнце шпарило так, что обжигало.

— Я только на берегу поняла, что повредила ногу. Все остальные были в жилетах, они же пугливые, они приехали развлекаться, а не ловить адреналин… Та женщина, которая орала громче всех, позвонила куда-то, и приехала скорая. Она увезла меня на родину через границу. Никто не пострадал, кроме меня. А Сашу так и не нашли.

Шутник.

Люблю ли я его до сих пор? Нет, наверное. И не жду. Я давным-давно похоронила эту историю. И любовь я забыла — она игрушечная, любовь, хотя игрушка была любимая.