Книга В Питере - жить? Развод в 50, страница 100 – Евгения Серпента

— Прямо Достоевский, — бурчу себепод нос.

— Достоевский знал, о чем писал. Потому что он сам из тех, кто сломался. Понимаешь, Лика… Питер — это как стена. Ты либо опираешься на нее, либо бьешься об нее лбом. Можешь обораться на тему, как тебе здесь тяжело. Можешь известить соцсети и снять трагические сториз о том, как ты рыдаешь под ноябрьским дождем на фоне Казанского собора. Питеру на это наплевать. Ему плевать на твои страдания. Он — оффлайн. Он — в реале. Здесь… — Он делает широкий взмах рукой. — Здесь не принято показывать свои драмы и раны. Здесь своя гордость.

Кто-то из отступающего отряда намекает, что все это слишком пафосно и красиво, но я отмахиваюсь. О Питере — в самый раз. О нем можно по-разному. Ругать или вот так. Своим — можно все.

Я хочу остаться. Причем независимо от того, как сложатся наши с Данькой отношения. Надеюсь, что мы будем вместе. Но даже если нет…

Будет больно, конечно. Но я скажу себе, что это было лекарство от Стаса. И дверь в новую жизнь. Совсем новую. В родном городе, который внезапно перестал быть чужим. Ведь я из Апраксиных — мои предки стояли у его истоков.

Данька открыл мне эту дверь. И даже если ничего не выйдет, я буду благодарна ему уже только за это.

Но очень хочется, чтобы вышло.

Маленький салон без вывески — для своих. Координаты передают из рук в руки.

Спикизи, как сказал Данька. Я думала, это только про тайные бары. Оказалось, не только.

Две маленькие комнатки в холодном голубом хайтеке: мужской зал и женский.

— Света, отдаю тебе Лику, — говорит Данька пухленькой веселой брюнетке и уходит в соседнюю комнату.

— Что будем делать? — спрашивает Света.

— Маникюр, — со стеснением кошусь на свои неровные ногти с заусеницами.

Да, давненько они не знали лака. Месяца полтора. Или больше?

— Илона!

Откуда-то появляется еще одна девушка — худая, с малиновым ежиком волос. Внимательно изучает мои когти, сурово качает головой и ведет меня к маникюрному столику.

Священнодейство продолжается часа полтора. За это время Даньку успевают подстричь и покрасить. Все тот же дурацкий лук под хаски. Впрочем, я к нему уже привыкла и другим его не представляю.

— Ах, какие ручки! — оценивает он плоды Илониных трудов.

Маникюр и правда роскошный. Я чаще делала его сама, но даже когда ходила в салон, все равно получалось не таккрасиво.

— Данечка, такие ручки требуют соответствующих украшений, — насмешливо отвечает Илона.

— Ну да… — соглашается он. — Пожалуй.

К украшениям я равнодушна. Серьги-гвоздики и тонкая цепочка с крестиком — вот и все, что ношу, хотя в шкатулке дома немало всякого. Обручалку сняла еще в тот день, когда застала Стаса с Катькой.

Света дает мне голубую визитку с серебряным обрезом.

«Салон “Светлана”» — и номер телефона.

— Звоните, записывайтесь, — говорит она. Ничего больше, но и так ясно: я теперь тоже в числе своих.

Данька расплачивается наличкой. Это удивляет, но понимаю, что спрашивать не стоит. Здесь так принято. И надо это запомнить.

— Такой маникюр достоин того, чтобы его сводили в ресторан, — говорит он, когда мы выходим.

— Только маникюр достоин? — Хочется по привычке впиться ногтями в бок, но нет. Не такими красивыми! — А я нет?

— Ты — само собой. А он — за компанию. Есть пожелания?

— Только не азиатская и не мексиканская.

— Тогда в «Невесомость».