Книга Пламя в цепях, страница 104 – Джулия Вольмут

– Мне было пятнадцать, когда я влюбилась. Я чувствовала очень много, и любовь опустошила меня. Не знаю, найду ли я снова подходящего человека, но счастье стоило страданий. Теперь, спустя годы, я это понимаю. Мне бы хотелось снова… полюбить кого-то. А тебе?

Он прикрыл глаза ладонью. Прятался от меня. Жил во тьме. Я встала, дернула его и заставила убрать руку. Он искоса глянул, хрипло спросил:

– О чем ты, мать твою?

Я выдохнула его слова, сказанные им после сабспейса:

– Просто эмоции. Реакция организма. Ты не можешь это контролировать.

Секунду Джон медлил. Вспоминал – да, черт возьми, он сказал эти слова про меня, про боль, про удовольствие. Мне нечего стыдиться. Значит, и ему тоже. Но Джон нахмурился:

– Это другое.

– Разреши себе чувствовать. Признай, что ты любил Милли…

– Это другое!

Я видела перед собой не строгого Доминанта, не опасного хищника, не веселого клоуна. Он был человеком в плену своих сожалений.

Его челюсть напряглась, а когда я попыталась погладить его по запястью, Джон сделал выпад и схватил меня за шею. Ощутимо сжал.

– Видишь? – прохрипел он. – Я могу вырвать твою трахею и ничего, – сжал сильнее, – ничего не почувствую.

Он отпустил меня так же быстро, как и схватил. Я отпрянула, закашлялась. Упала на кровать. В последнюю секунду подставила руки и оперлась на локти. Пальцы утонули в мягком покрывале. Нет. Так не пойдет. Я свирепо стиснула ткань и села ровно.

– Признай, что испытываешь вину за смерть Милли. Тебе станет легче…

– Нет, не станет. Я нечувствую себя виноватым. Ее выбором было пойти к тому ублюдку. Она могла остаться со мной.

– Почему не осталась? – Меня захлестнуло его самомнение.

Все люди – пешки для его прихотей? Богатый придурок.

Но Джон произнес с надломом в голосе:

– Я не дал ей финансовой стабильности, которую она ждала. – Он отвернулся, сдавил переносицу. – Да, Милли была дорога мне, и я ее упустил. Я так борюсь за наследство, чтобы больше никогда не чувствовать беспомощность. – Когда он повернулся, его карие глаза снова смеялись. – Похоже, ты знаешь, каково это, испытывать за кого-товину?

Он быстро сменил тему, ударил моими же словами.

Я растерялась. Родители или Калеб? Первое казалось менее опасным.

– Маме и папе пришлось переехать в Луксон из-за меня. Я сделала кое-что… противозаконное. Мы откупились и сбежали. Папа сказал, что давно устал от мегаполиса, но я каждый день видела в его глазах разбитые мечты, – слова лились из меня, прорвали плотину, а Джон внимательно слушал. – Поэтому я хочу сниматься у Вейхона. Он заплатит столько, что я смогу купить родителям дом. Новую жизнь взамен той, что они потеряли из-за меня.

– Патти, а ты спросила у них? Они нуждаются в твоей жертве?

Джон проявил тактичность и не спросил, что я сделала, и я была благодарна. Но решила уточнить:

– Они никогда не признаются. У меня нет другого выбора. И да. Я никого не убила.

– Хорошая новость, – Джон улыбнулся, в уголках его глаз появились морщинки. У меня перехватило дыхание, каким живым он мог быть. Настоящим. Ранимым. Человечным. И до хрена вредным, конечно. Голдман завел старую пластику: – Выбор есть всегда. Я из тех людей, кто считает, что в Тему должны идти люди, кому это искренне нравится, а не ради выгоды или денег, но кто я такой, чтобы осуждать.

– Да, – бросила я. – Не смей осуждать.