Книга Неприкаянные, страница 74 – Эйлин Фарли

Он не был настолько пьян, чтобы не соображать. Келли просто изменился. Стал жестче, сняв маску обходительного джентльмена. Я растерянно кивнул. «Трахнуть». Зоуи — проститутка. Сомнений не осталось. Убежать, дать заднюю — не в моих правилах. Не по-мужски. Под стоны Зоуи, доносящиеся сверху, я прикончил оставшийся джин. У меня давно не было секса, очень давно…

Пробуждение.

Гул в голове. Ноль воспоминаний о том, как оказался в гостевой комнате. Привкус табака во рту. Келли угощал сигаретами. Вспышки в голове. Зеркальный стол, гостиная. Обнаженная Зоуи делала белые дорожки.

Кокаин.

Боже! Сиплый стон вырвался из моей груди. Жесткий секс с Зоуи. Вроде в презервативе. Слава богу! Она кричала, стоя в позе собаки.

Гостиная.

Сладкий темный ром. Разговоры. Келли приказал ей «поработать» со мной еще. Мы снова поднялись. Она на коленях. Оральный секс. Снова гостиная и стриптиз Зоуи. Музыка, блеск светильников и ее платья, лежавшего на полу.

— Барб, ну ты чего? — Джина тормошит за плечо.

Отбрыкиваюсь. Твердая, влажная от слез, подушка. Опустошение. Уйди, пожалуйста! Не до тебя.

— Тебе плохо, да? — вздыхает. — Ну хочешь, я принесу мармеладок?

Не хочу. Ничего не хочу!

— Знаешь, у меня тоже такое бывает…

Жестом приказываю идти на выход.

— Ладно, я не обижаюсь. Ты только не вреди себе, пожалуйста.

Скрип кровати. Джина встает. Шаги. Ушла, слава богу.

«Не вреди себе». Уж что-что, а это я умею! Синтетика, органика. Эндрю Вульф. Он клялся, что не подкладывал ЛСД в коктейль на той летней вечеринке, после которой я загремела в клинику «Спирит-Форс». Но разве маме что-то докажешь?!

ЛСД — вещь убойная. Не для меня. Старый дуб говорил голосом мужика из рекламы. «Представляем новый “Дружелюбный экспресс-ланч”. Когда хочешь быстро перекусить, но не фаст-фудом. Свежий. Всего пять минут. Гарантируем!». А соседняя ель пела: «Нет фаст-фуду, но “да” улыбке на твоем лице!». Кошмар.

Глюки. Я зашла в дом. Папа, преобразившийся в апельсиновое желе, чертыхался в кресле, бубня что-то нечленораздельное. А у мамы вместо головы — сливной бачок унитаза. Я хохотала. Затем пришел отходняк. Попросила предков меня кремировать, а прах развеять с вертолета над «Saks»[52], что на пятой авеню.

Последняя прогулка друзей. Роба хоть и позабавила история с ЛСД, но он назидательно сказал: «Мне не нравится, что ты разрушаешь себя». Руины чужих башен и домов. Маки. Моя — в дурманящем опиумном поле. Мартин.

— Красные маки, дурман… — случайно сказала вслух.

— Опиаты опасны, Франк. Древний символ забытья. — Роб сдвинул брови.

— Расскажи мне про это.

— Зачем?

— Просто интересно. Я не собираюсь пробовать, даю ухо на отсечение.

— Ладно, слушай. В древней Греции мак считался атрибутом божественных братьев. Гипноса и Танатоса. Гипнос — бог сна. Танатос — бог смерти.

Бог смерти. Дьявол!

— Как они выглядели, по легенде? — тихо спросила.

— Зачем тебе?

— Любопытно.

— Гипнос — красивый светловолосый юноша с маковыми коробками в руках, либо в маковом венке.

— А этот Танатос?

— Они с Гипносом братья-близнецы. Брюнет с мечом в руке. Тоже в венке, но с черными крыльями и в черном одеянии. Прекрасный, но вместе с тем пугающий.

Я поежилась.Мартин — бог смерти. Красота и шрамы, татуировка с мечом. Эйден Келли — Гипнос. Мистика, забытие и зелья-наркота. Оба они имели надо мной власть. Танатос — погрузил в кошмар. Гипнос — дурманил ложью, играми, похотью. Тут вспомнила про комплект одежды, подаренный Эйденом на первый бесовской бал. Название коллекции. Всё сходилось!