Книга За что наказывают учеников, страница 208 – Наталья Корнева

Эпоха Черного Солнца. Год 359. Сезон весеннего равноденствия

Зацветает розовая вишня. День тридцать пятый от пробуждения Бенну. Цитадель Волчье Логово

*черной тушью*

От сказанных Первым учеником слов Элиар замер и почему-то не посмел добавить, что Учитель не только был рядом с ним, но и принял личное участие в чародействе, что, несомненно, оказало намного более губительное воздействие и лишь ускорило течение болезни…

Знал ли Учитель о таких последствиях своего вмешательства? Скорее всего, знал: на Лианоре наставнику приходилось лично иметь дело с бушующим черным мором. Должно быть, он знал об этой болезни даже больше них с Яниэром, вместе взятых.

Но что есть по сути своей черное солнце, как не затмение солнца красного? Не в силах думать ни о чем другом, Элиар замолчал и нахмурился.

И все-таки донельзя логичное объяснение не до конца устраивало его. В нем было одно, но очень важное упущение: как мог пресветлый владыка миров в час большой беды не защитить своего избранника, того, кому даровал благоволение? Это походило не на случайность, а на немедленное жестокое наказание, строгую кару небес. Но чем мог Учитель так прогневать хозяина Надмирья Илиирэ? Учитель всегда был самым преданным, самым верным жрецом древних богов…

В этот момент Яниэр извлек что-то из мешочка своих эликсиров и снадобий и протянул было руку к лицу Красного Феникса.

Заметив, что Первый ученик собирается потревожить покой мирно возлежащего в лекарственной воде Учителя и чем-то накормить его, Черный жрец отреагировал немедленно:

— Что ты делаешь? — нервно рявкнул он. — Это еще что такое?

— Это белая смоква, — терпеливо объяснил Яниэр, по первому требованию показав Элиару открытую ладонь с упомянутой необычной смоквой. — Она пропитана составом непревзойденного напитка бессмертия: смесью преобразованного белого нефрита, киновари и серы, а также некоторых редких тайных ингредиентов. Почти всю ночь я усердно медитировал, вкладывая в смокву самую тонкую духовную энергию, и наложил на нее самые мощные исцеляющие заклятия. Если вложить в рот умирающего зачарованный таким образом плод, получится, насколько возможно, замедлить течение болезни. Поверь, лучшего способа нет.

Неожиданно для самого себя Элиар безмолвствовал,будто обратившись в статую. Не дождавшись ответа — позволения или запрета, — Яниэр мягко дотронулся до расслабленного лица Учителя. Не вмешиваясь, Элиар пристально и в то же время отстраненно наблюдал за каждым движением порхающих пальцев целителя: произнесенное Яниэром бескомпромиссное слово «умирающий» потрясло его.

Но не только оно.

Отчего-то Элиар почувствовал, что для своего же блага не должен сейчас вторгаться. Перед ним из неверных теней прошлого, общего большого прошлого Учителя и Первого ученика, будто возник до невозможности острый осколок былого… нельзя было безнаказанно коснуться его — и не порезаться, не испытать боль.

Причудливо проступая сквозь реальность, накладывался на нее неуловимый призрак иного. В узкой ладони Яниэра мерещилась Элиару какая-то другая смоква… не белая от переполнявшей ее горькой целебной магии — темно-фиолетовая, живая… лопающаяся от спелости и переполненная только неизбывной сладостью…

В груди разлилась обжигающе-горячая кислота. С невыносимыми муками Элиар неотрывно следил, как четко очерченные губы Учителя приоткрываются от деликатного чужого касания. Элиар вдруг заметил, какие красивые у Яниэра руки, изящные запястья, тонкие пальцы… Кажется, в движении их не было ничего чрезмерного, излишнего… ничего сверх необходимого… ровным счетом ничего, помимо самой естественной, самой рядовой заботы врачевателя о больном. Как глупо… у него не было никаких разумных оснований злиться или ревновать. Но все же Элиар не мог избавиться от зудевшей, засевшей очень глубоко мысли, что происходит что-то такое, чего ему для собственного душевного спокойствия видеть не следовало. В мгновение ока купальня в Красных покоях стала заколдована. Повис в воздухе слабый отголосок, отзвук давней тягучей сцены, которая длилась и длилась в сердце ее участника, упрямо тянулась сквозь дни и столетия… повис, словно невесомое облако, которое не успел еще развеять ветер.