Книга Под светом Суздаля, страница 63 – Тася Мишкина

– Вот, возьми, заплатишь, – говорит она и сует мне несколько помятых купюр.

Я застываю у двери. Насколько безграничной может быть доброта, если люди готовы отдать последнее, чтобы человек, который им небезразличен, добрался в ливень до нужного места сухим и невредимым? Насколько несправедливой бывает жизнь, если не дает таким людям выбраться и перестать выживать, начать жить свободной и счастливой жизнью?..

– Спасибо, но у меня есть деньги, – лгу я.

Ну, в целом, они есть. Дома, в сумочке. Те самые, что я откладывала со всех сдач, которые получала от походов в магазин за последние недели. Там точно найдется нужная сумма. А им каждый рубль дорог.

– Возьми, Аль, – говорит она, и я вижу взгляд Матвея. Сосредоточенный, серьезный и… независимый. А что, если своим отказом я обижу их? Глупо, конечно, но все же они пытаются мне помочь.

Сжимаю купюры в ладони и целую Марину в щеку. Обнимаю Соню и обещаю, что еще приду с ней порисовать. Она клянется, что уговорит брата повесить рисунок у них в комнате. Матвей кивает и вызывается меня проводить. Достает непонятно откуда старенький, в нескольких местах дырявый зонтик, и мы выходим из квартиры. Пока спускаемся – молчим. Но на улице, стоя под зонтом и ливнем, я не выдерживаю его угрюмого выражения лица. Ветер толкает в спину, заставляя упереться ладонями в его грудь. Решительно выворачиваю это в свою пользу и встряхиваю его.

– Принцесса вызывает рыцаря. Прием! Чего потух?

Матвей вздрагивает, сглатывает и тяжело вздыхает, прежде чем ответить самую большую глупость, глядя мне прямо в глаза.

– Я не хотел приводить тебя к себе. Ты наверняка во мне разочарована, узнав,из какого я дна.

Его голос дрожит, а глаза такие стеклянные и грустные, будто из них выкачали весь свет, оставив одну только печаль. Толкаю его в грудь, и от неожиданности он отшатывается.

– Ты чего?

– Это ты чего? Слушай, может я сейчас глупость скажу, но вот это все, – я провожу в воздухе ладонью, показывая на трехэтажку, – не навсегда. Однажды ты выберешься отсюда.

Его губы напряжены, а лицо кажется почти серым, когда он, отведя взгляд, произносит:

– Это вряд ли. Но я стараюсь, Алис. Изо всех сил. Ради мамы и Сони. Я… – Его голос дрожит. Дождь отбивает дробь по поверхности земли и нашего спасительного зонтика. А мое глупое сердце воет вместе с ветром от боли и сожаления. – Веришь или нет, но я готов землю грызть зубами ради них. Не хочу, чтобы Сонькина жизнь была похожа на мою. Ты… Прости, что я так раскис. Просто…

Я делаю шаг вперед и кладу ладонь на его губы, заставляя замолчать.

– Иногда и это нужно. И важно, – тихо говорю я и касаюсь ладонью его груди. Верю ли я в то, что говорю? Не знаю. В последние годы я свято считала, что лицо нужно держать всегда, если ты не хочешь показаться людям слабой. Но слабость Матвея сейчас кажется мне вовсе не недостатком, а проявлением силы. Я знала его веселым, беззаботным и смешным, но теперь вижу его любящим, беспокоящимся и настоящим. – Послушай, я уверена, что ты со всем справишься. Ты талантливый и очень смелый, не зря ведь ты мой рыцарь! И у тебя обязательно все получится, Матвей. Все, чего ты захочешь.

Он слабо улыбается, кладет свою ладонь на мою и отнимает ее от лица, перекладывая на грудь, туда, где изо всех сил колотится его сердце. Сколько он пережил? Как много я о нем еще не знаю? Часто ли в его глазах тоска, даже когда он смеется?..