Онлайн книга «Китаянка на картине»
|
Воспоминания следуют одно за другим, картинки ускоряются, как в кино. Потом — стоп-кадр: мне снова пять, я на коленях перед биде, полным до краев водой, я любуюсь плавающими в ней детальками разобранных мною часов, которые Элине только что подарили по случаю ее первого причастия. Меня заворожил великолепный танец латуни и стали — его выплясывали зубчатые колесики, веночки шестеренок, барабанчики, пружинки и разные винтики-шпунтики, вращавшиеся в водовороте — он возникал, когда я пальцем мутил поверхность воды. Я не услышал, как вошла Элина, но по ее пронзительным воплям понял весь масштаб нанесенного мной ущерба. Трепка, заданная мне, это подтвердила. Я с поразительной точностью помню минуту, когда он подарил мне часы. Я всегда видел их у него на руке. Он постоянно их носил. От этой картины, столь же четкой, как и во времена детства, меня неудержимо тянет заплакать. Обрушиваются воспоминания. Гигантской волной. Это было ровно в день моего двадцатилетия. Я как раз только что задул свечи на… тарте Татен [26], хорошо это помню. И настойчиво клянчил этот десерт у матери, которой он удавался на диво. Мне нравилось поливать его сверху сливками, чтобы смягчить чрезмерные сладость и кислоту четвертинок яблока. Безудержная радость, на грани смущения, охватила меня, когда мой отец, в тот день благодушней обычного, встал, расстегивая свои часы, знаком попросил меня дать ему руку и застегнул их уже на моем запястье. И все это — не проронив ни словечка. Он, мой папа, не был болтуном. Знал цену своему слову. И куда лучше обходился с цифрами. У него я и научился не говорить, только чтобы ничего не ляпнуть, и точно выбирать термины, которые приходится использовать. Я подробнейше рассмотрел часы, теперь ставшие моими. Вдруг ниоткуда налетело сумрачное облачко, впрочем, быстро рассеявшееся: а достоин ли я такого дара? На обороте стояла датировка: 1907. Моего отца еще и на свете-то не было. А теперь я прихожу в ярость оттого, что не проявил любопытство и не задал вопросов, которые сейчас так терзают меня. Что означала эта дата? Кому принадлежали инициалы, выгравированные под ней, — большие буквы МиФкурсивом, сплетенные вместе? История этой уникальной вещицы ушла в небытие вместе с датой. Ad vitam aeternam [27]. А я — я бы хоть спросил его, как часы к нему попали… Пытаюсь отогнать эти мысли, вновь открывшие рану — такую живую, что никак не зарубцуется, и я часто стараюсь не обращать на нее внимания, — чувствуя, что не в силах сопротивляться им. Тот панцирь, в какой я облачился после папиной смерти и внутри которого накрепко запер свою печаль, вдруг кажется мне слишком ненадежным. Горло сдавило так, что я едва могу глотать, я сжимаю зубы, сдерживая слезы, которые вот-вот хлынут ручьями. Страдание, глухое и подавленное, снова напоминает о себе, щекоча точку, хорошо знакомую мне, в животе. Что происходит с нами, когда мы умерли? Мы исчезаем полностью, без следа? Или остается чуть-чуть больше того следа, какой мы оставляем в памяти тех, кого любили? В первое время после ухода отца я ждал от него необъяснимых знаков, подтвердивших бы мне, что есть жизнь после смерти. Предметы, произвольно меняющие место. Светильник, зажигающийся сам по себе. Если моему плечу ни с того ни с сего становилось жарко — это на него легла его рука. Сны, в которых он обращался бы ко мне. |