Онлайн книга «Китаянка на картине»
|
Волнующе. Правда волнующе. Кладу свою игрушку на прикроватный бамбуковый столик, в блюдце из китайского фарфора, по краешкам выщербленное. Я вспоминаю азиатские мифы — о священной жемчужине, которую сторожил дракон у врат дворца в морской глубине. Жемчужину, символизирующую творение и заключающую в себе мудрость и ученое знание. Держащая ее химера означает движущийся космос. Это столь хранимое сокровище в силах было бы исполнить все наши желания. Каким должен быть человек, смертный как мы все, чтобы одолеть такое чудовище? И снова мне вспоминаются карпы на платье. В легенде говорится, что они, каскадом вылетев из желтой реки, устремились в небеса, превратившись в драконов, сохранив признаки былого облика: чешую на теле и длинные усы. Их зеленый окрас якобы указывал на восток, то есть на путь к Ян, обновление растительной жизни, бытия. Однако эти мифологические существа были связаны со стихией воды. Потому-то каждый пруд, озеро или речка обладали своим стражем-хранителем, он воплощал дух места, и ему следовало приносить много разных даров. Тогда он совершал дела добродетельные — заставлял священную жемчужину сиять, отгоняя засуху, насылая дожди или порождая новые источники воды. Бывало и наоборот — он с тем же успехом мог осушить почву в случае наводнений. Я читал, что у крестьян существует целый ритуал: сделать фигурку дракона из дерева и бумаги и положить в русло пересохшей реки. Он — символ плодородия. Жрецы подражают раскатам грома, стуча в барабаны, распевая молитвы, моля царя-дракона распахнуть хляби небесные. Все это приводит меня к заключению, что наш триптих отсылает к природному обновлению, с жизненной силой мощных карпов, и к быстротечному времени, представленному движением вод, текущих и вечно возвращающихся. Не забывая и о том, что эта царственная рыба воплощает упорство и любовь… а жемчужина, которую носит очаровательная китаянка, — символ знания и добродетели. Все вертится вокруг цикла энергии… и чувств. Свежий ветерок доносит запах жареного риса с жасмином. Наклоняюсь поближе к Мелисанде, чтобы поцеловать ее влажные волосы — они так приятно пахнут шампунем с горьким миндалем. Этот запах детства напоминает мне пузырек с клеем «Клеопатра» — я размазывал его шпателем в начальной школе. Вдыхаю свою юность, досыта насыщаясь сладким благоуханием беззаботности, которое мне принес ветер. Еще немного разбредаются мои последние внятные мысли, пока не растворяются в снах, потихоньку прокрадываясь в картину, теперь ставшую нашей. Я уже представляю, как мы повесим ее у изголовья постели, или нет, пожалуй, лучше на стенку напротив. Конечно, напротив нас будет идеально. Так мы сможем на досуге любоваться ею и каждый вечер погружаться в чистые воды реки Ли. Думаю о том, что надо сказать Мэл, когда проснется. Тут мои мысли переносятся на прощальные слова Лянь. Я твердо знаю, что именно этот, последний ее образ сохранит моя память. Волнующую картину бледной и миниатюрной старой дамы на крылечке своего дома, такой хрупкой, что мне было страшно — вдруг ее вот-вот унесет порывом ветра. Необыкновенное создание: впору заплакать, хотя она и кротка, и хрупка, и сильна одновременно. «Берегите себя… и мою живопись», — вздохнув, шепнула она совсем-совсем тихо. Так тихо, что теперь я уже не уверен — не послышались ли они мне, эти слова … |