Книга Китаянка на картине, страница 91 – Флоренс Толозан

Нужно было цепляться хоть за что-нибудь, если уж даже Господь, кажется, совсем оставил нас!

Несмотря ни на что, я понемногу чахла, представляя самое худшее.

Когда мне сообщили, что он попал в плен, я просто рухнула без сил. Его призывали не как простого рядового. Французская армия заинтересовалась его ремеслом.

Однажды утром, когда его отряд передвигался тайком, они попали в засаду на поляне.

Он был так далеко от меня! Я и представить не могла, что оттуда можно бежать.

Я все твердила как заклинание: «Только бы они его не убили, да будет милосердие, только бы они его не убили. Пусть не причинят ему зла, не ему… Да будет милосердие, дайте ему вырваться…»

Я все шел, шел и шел, долгие дни, по малолюдным дорогам, по мелким лескам, ориентируясь по своему компасу, не обращая внимания на боль, думая только об объятиях Мадлен. Я постоянно был настороже. Прятался только на тех фермах, где не было телефонной связи, выпрашивая там приюта. Главное было снова не угодить волку в пасть.

Отдыхал я, укрывшись в сараях. Почти не спал, всегда начеку, чтобы быть готовым тут же удрать, едва заметив приближение врага. Мне приносили хлеба и воды. Иногда с колбасой. Я не снимал солдатских сапог из опасения, что потом не смогу опять их надеть, — так болели опухшие ноги. Мне предстояло преодолеть еще один чертов перевал.

Чтобы продвигаться быстрее, я украл велосипед. На войне уж как на войне.

Однажды, разогнавшись и на полном ходу съезжая вниз с холма, я увидел впереди, на въезде в поселок, немецкий полицейский кордон. Не растерявшись, я в два счета развернулся и на первом же повороте, едва оказавшись вне поля их зрения, взвалил велосипед себе на спину и стал спускаться с другой стороны холма.

Святые угодники! Я попал в самый центр лагеря бошей!

К счастью, меня вела моя счастливая звезда, ибо это было время их солдатской жратвы и они ели свое отвратительное рагу из мясных консервов. Я въехал в лагерь с самодовольным видом, прямо посреди всего солдатского скарба, который фрицы вывесили сушиться на веревках, и дерзко пронесся мимо, не смея вздохнуть, глядя прямо перед собой и моля только об одном: чтобы меня никто не окликнул. Поджилки тряслись.

Ни один служивый даже головы не поднял от своего солдатского котелка; стряпня, смею вас уверить, если голод разрывает вам кишки, куда важнее, чем какой-то там заблудший велосипедист…

Я чувствую бесконечную признательность к Марсель Гарен.

Удивительная и отважная, она вернула мне мужа: помогла ему незаметно перейти страшную демаркационную линию, причем под самым носом у врага, в непроглядную ночь, когда на небе не было ни луны, ни звезд.

Мы каждый год посылаем ей к Рождеству коробку шоколадных конфет…

Марсель любила одного человека. Он погиб на поле боя.

Я часто о ней думаю. Да будет вечной моя благодарность ей.

В ее родной деревне Шамбле невидимая граница проходила относительно далеко от ферм, по речушке Биш. Беглецам было нетрудно схорониться в густых и темных лесах, да еще с помощью местного населения, оказывавшего стойкое и организованное сопротивление. Просто нужно было ночью перейти реку в одном, самом узком месте. Это требовало тщательного знания местоположения, ибо там, где глубина в зависимости от течения была то ниже, то мельче, переправа становилась слишком рискованной.