Книга Китаянка на картине, страница 92 – Флоренс Толозан

«Почему вы это делаете, Марсель?» — спросил я ее глухим голосом, ослабевшим от лишений, когда уже перешел живым и невредимым в благословенную свободную зону.

Я заслуживал права на улыбку в ответ.

Я пытался согреть исхудавшее тело супом для беглецов оттуда. Для нас сделали приют, реквизировав не что-нибудь, а бальную залу.

«Знаете, я больше не боюсь смерти. Теперь уже нет. И если могу хоть чем-то помочь… Я знаю, что там, на небесах, увижусь со своим Люсьеном. А пока я этого жду, добрый Господь дарует мне время здесь, чтобы делать то самое, что, как мне бы хотелось, сделали для моего мужа. Ничего нет проще, мсье».

Прежде чем улечься на один из матрасов, которые, к слову, в прежние годы предназначались для приема эльзасцев, я пожелал отблагодарить Марсель. Ради меня она пошла на большой риск, опасный для жизни, отвлекая патрульных с овчарками и тщательно избегая даже приближаться к наблюдательным постам.

Она и слышать об этом не захотела.

Уже потом я узнал, что она еще не одного беглеца переправила на верную сторону Франции. Самоотверженность, исполненная милосердия и патриотизма.

На следующий день, на заре, я снова пустился в дорогу, как только выпил цикория, и в душе оставался только один образ: склонившееся ко мне лицо Мадлен; умолявшее, чтобы только ничего больше не случилось плохого. Пройдя с километр, я сунул руки в карманы и нащупал какие-то смятые бумажки. Каково же было мое удивление — я вытащил пачку денег! Марсель незаметно сунула ее мне в куртку.

Я сел на ближайший поезд.

Последовавшие месяцы были временем нашего воссоединения после разлуки.

От бедного Фердинанда осталась одна лишь тень. Он и так-то никогда не был толстым, а вернулся просто тощий как скелет. Одни кожа да кости. И все-таки он сумел хоть шкуру свою спасти, да-да. Это было самое главное. Пусть даже он и хранил в глубине глаз те жестокие зрелища, что ему довелось повидать, — растоптанных, разбитых, покалеченных жизней.

Надо было стараться позабыть о войне. Стереть ее из памяти вместе с мерным стуком сапог — ведь он еще мог раздаться в ночной тьме, в тишине нашего жилища.

Вопреки всем ожиданиям, время залечило наши раны — и душевные, и телесные.

Повседневная жизнь снова стала легкой, веселой и беззаботной.

Однако мозг мой упорно осаждали невыносимые картины прошлого, являвшиеся мне в кошмарных снах, терзавших меня каждую ночь. Но что за беда — ведь я выбрался живым из жуткого погружения в самое сердце ужаса.

Почему уцелел именно я, а не другие — тысячи беспримерных смельчаков, пожертвовавших жизнью?

Ответ может быть только один: ради Мадлен.

Фердинанд часто вспоминал о Яншо. Прошло столько лет, а он все испытывал ностальгию по этому светлому и спокойному месту. Его душа осталась на берегах реки Ли, надеясь изгнать тем самым демонов войны. И когда я слышала, как он насвистывает или поет в душе, — это всегда была одна и та же мелодия популярной песенки, которой он научился на военной службе:

Никогда Фердинанд не забывал о тех местах.

А я подкапливала гроши. Тайком. Монетку к монетке, в шерстяной чулок.