Книга Наследница двух лун, страница 18 – Пушистый Гений

— Нет. У них как бы другая система сцепления.

Он кивает, будто принимает это к сведению как серьезный технический факт.

— Герард! Вероника! — окликает нас Аманда, появляясь с подносом, полным хрустальных бокалов. Она окидывает нас довольным взглядом. Видит, что мы не грыземся, а работаем. — Отлично справляетесь! Герард, ты когда-нибудь мог подумать, что твой зоркий глаз пригодится не только для поиска раковин в металле?

— Никогда, — бурчит он, но уголок его рта дергается.

— А ты, Вероника, прямо с линейкой родилась! — Аманда подмигивает мне. — Продолжайте в том же духе. Я пойду, пока фарфор не начал летать сам по себе.

Она исчезает, оставив нас снова наедине.

— Ладно, «землянка», — говорит Герард, и в этом прозвище уже нет презрения. — Давай закончим эту каторгу. А то король твою царапину увидит и решит, что это новый герб нам выбили.

Мы продолжаем работу. Уже быстрее, почти синхронно. И когда последний подсвечник занимает свое место,образуя идеальную сверкающую линию, мы оба невольно задерживаем взгляд — сначала на столе, потом друг на друге.

Он первый отводит глаза, смахивая невидимую пыль с рукава.

— Ничего, — буркнул он. — Для первого раза.

Он развернулся и зашагал прочь, оставив меня одну перед сверкающим, идеально симметричным столом и с неожиданным, теплым чувством маленькой, совместной победы. И с мыслью, что этот грубый кузнец, возможно, не совсем безнадежен.

* * *

После изнурительного дня подготовки к очередному королевскому приему у меня случилась досадная, дурацкая оплошность. Я забыла в прачечной свое зеркальце. Не просто безделушку — мою единственную ниточку. Маленькое, простенькое, в стальной оправе, оно было единственным, что перешло со мной из того мира в этот. Едва обнаружив пропажу уже в поздних сумерках, я, проклиная свою рассеянность, почти побежала обратно в служебные крылья.

Прачечная была пуста, тиха и пахла влажным полотном и остывшей золой. На привычной полке у окна, где я всегда его оставляла, не было ничего. Острая, леденящая паника сжала мне горло, заставляя дыхание сбиваться. Неужели украли? Или выбросили как хлам?

И тут меня осенило. В последней спешке я могла задеть его локтем, и оно, должно быть, соскользнуло прямо в ту самую огромную корзину для грязного тряпья, которую как раз должны были отнести в подсобку у кузницы. Туда, где стирали пропахшие потом и сажей вещи.

Я, не раздумывая, побежала.

Дверь в подсобку была приоткрыта, и из щели лился теплый, неровный свет — живое, трепетное дыхание огня. И доносился звук. Тихий, ритмичный, настойчивый — поскрипывание, будто кто-то с величайшей осторожностью водил чем-то очень твердым по чему-то очень плотному.

Я замерла на пороге и заглянула внутрь.

Герард сидел на перевернутом бочонке у крошечного, почти игрушечного столика, заваленного стружкой. Его огромная фигура сейчас была согнута в сосредоточенной, почти нежной позе. В его руках — тех самых, что вращали тяжелейший молот, — теперь замерцало лезвие тончайшего резца.

Из небольшого обломка темного дерева, похожего на орех, появлялась крошечная лиса. Ее острый, нюхающий нос, настороженные уши, пушистый хвост, закрученный в плотное колечко — каждая деталь была проработана с такой тщательностью, что казалось, вот-вот она дрогнети юркнет в щель между половицами. Рядом, на потрепанной тряпице, уже лежали другие фигурки: дракончик, свернувшийся калачиком; кот, умывающий лапкой мордочку; птичка с чуть приоткрытым клювом.