Книга Наследница двух лун, страница 19 – Пушистый Гений

Как это было необычно! Сказать, что мой мир просто перевернулся с ног на голову, недостаточно. Ни за что бы не подумала, что этот грубый, вечно насмешливый кузнец, пропахший потом и металлом, умеет создавать такую тонкую красоту. Забыв, зачем пришла, я стояла и наблюдала за ним. Я неаккуратно переставила ногу, и щель в полу скрипнула под ней.

Герард вздрогнул так, будто его застали на месте преступления. Он резко обернулся, и в его глазах мелькнул ужас, мгновенно сменившийся яростью — яростью от этой внезапной уязвимости. Одним движением он сгреб все фигурки в большую, потрепанную рукавицу и швырнул ее в дальний угол, заслонив собой стол.

— Что ты тут забыла?! — его голос прозвучал хрипло и неестественно громко в маленькой комнатенке. — Шпионить приперлась? Уголки выискиваешь, куда бы гадость подбросить?!

Он был похож на раненого медведя, застигнутого в самом логове. И этот его страх, эта отчаянная попытка защитить свое сокровенное, ударили по мне сильнее любой его прошлой грубости. Страх накатил, и я вновь почувствовала себя так, будто я опозорилась где-нибудь в школе. Я была готова провалиться сквозь землю, лишь бы он не видел меня.

— Я… я не… — я с трудом выдавила из себя слова. — Я искала свое зеркальце. Думала, потеряла здесь.

— Зеркальце? — он фыркнул, но напряжение в его могучих плечах немного спало. Он кивнул на полку у двери. — Валялось в углу. Подобрал.

Там, среди всякой рухляди, лежало мое зеркало. Но сейчас оно меня почти не интересовало.

— Это… это ты делаешь? — тихо спросила я, кивнув в сторону угла, где лежала рукавица.

— Не твое дело, — отрезал он, отворачиваясь и снова принимаясь грубо сгребать инструменты, но его руки, я заметила, слегка дрожали. — Это так, от скуки.

— Они просто невероятные, — сказала я, и в моем голосе прозвучала такая искренняя, безоценочная похвала, что он замер. — Почти как живые. Я никогда не видела ничего подобного.

Герард медленно повернулся. Он изучал мое лицо, выискивая насмешку, жалость, фальшь. Но нашел только неподдельное восхищение и, может быть, легкую грусть — оттого, что он так яростно прячетэту красоту.

— Здесь… — он прокашлялся, — здесь такое не в почете. Настоящий мужчина — это молот, сталь, сила. А это… бабьи затеи. Насмешкам бы только подвергли.

Он произнес это с такой горечью, что я вдруг поняла, что его грубость, насмешки — это не столько характер, сколько панцирь. Крепкий, стальной панцирь, которым он защищает то, что считает своей слабостью.

— В моем мире, — осторожно начала я, делая шаг внутрь, — есть великие художники. Мужчины. Они создают такие вещи, что перед ними замирают короли. Их дар — это и есть сила. Другая, но все же сила. — Я посмотрела прямо на него, стараясь, чтобы он увидел во мне не горничную и не чужачку, а того, кто способен понять. — Твой дар прекрасен, Герард.

Он молчал, сжав кулаки. Воздух между нами был натянут, как тетива, но вся прежняя агрессия из него ушла, сменившись чем-то напряженным и новым.

— Никому ни слова, — наконец выдохнул он.

— Обещаю, никому не скажу, — без колебаний пообещала я.

Я подошла к полке и взяла свое зеркальце. На секунду наши взгляды встретились снова. В его глазах уже не было ужаса. Была настороженность, недоверие, тень какого-то нерешительного любопытства.