Книга Развод и выжженная истинность, страница 48 – Кристина Юраш

Дверь открылась. Он вошёл — без доспехов, в чёрной тунике, натянутой на широкие плечи. Взгляд скользнул по мне и тут же отвернулся. Не из гордости. Из страха. Страха, что я прочту в его глазах то, что он сам не хочет видеть.

— Ложись, — бросил Берберт.

Гельд сел на край кровати. Руки легли на подол туники. Замер. Пальцы дрогнули — и ткань сползла вниз.

Шрамы. Глубокие, белые, пересекающие грудь, как трещины на высохшей земле. Там, где раньше пульсировала метка, зиял ожог — розовый, свежий, зеркало моего собственного.

Не он. Не он. Не он.

Я протянула руки. Пальцы зависли над его кожей. Воздух между нами дрожал. Я чувствовала его тепло сквозь сантиметр пустоты — жар дракона, который когда-то обжигал мою шею в темноте.

— Закрой глаза, — прошептал Берберт. — Вдох. Выдох. Отпусти магию.

Я закрыла глаза. Прошептала заклинание. На выдохе отпустила силу.

Она хлынула — не рекой. Ударом. Его тело дёрнулось. Мышцы напряглись под моими пальцами. Стиснутые зубы скрипнули. Под кожей на затылке проступила чешуя — тёмная, холодная. Драконья боль.

— Больно? — спросила я, не открывая глаз.

— Нет, — хрипло ответил он. Его грудь завибрировала под моими пальцами от его слов. Кончиками пальцев я почувствовала рычание.

Ложь. Я чувствовала, как дрожат его рёбра под моими ладонями. Как сжимаются мышцы живота — не от боли. От сдерживаемого стона. От того, что мои пальцы касаются его кожи, и тело предаёт его волю.

Попытка вторая. Третья. Четвёртая.

Каждый раз одно и то же: магия вырывалась из меня — рваная, злая, пропитанная унижением. Жгла его кожу. А забрать её обратно я не могла. Словно невидимая стена вставала между нами в тот миг, когда нужно было вобрать его боль в себя.

Пятая попытка.

— Представь, что это не он, — прошептала я себе. — Просто тело. Мясо и кости.

Пальцы легли на его грудь. Тёплая кожа. Знакомый ритм сердца под ладонью — слишком быстрый. Запах пепла и корицы впился в лёгкие, обжёг изнутри.

Не он.

Но тело знало правду. Пальцы сами нашли шрам под рёбрами — тот самый, что я целовала в первую ночь, когда он шептал: «Ты моя». И в этом прикосновении магия взорвалась. От того, что мои пальцы помнят его лучше, чем разумпомнит предательство.

— А-а-а! — вырвалось из него. Коротко. Животно.

Я отдернула руки. Открыла глаза.

Слёзы катились по щекам. Не от жалости к нему. От бессилия. От того, что кожа горит там, где касалась его. От того, что между ног пульсирует тепло — предательское, ненавистное.

— Шестая попытка, — сказала я сквозь зубы.

— Хватит, — остановил Берберт. — Ты можешь отпустить силу. Но не можешь её забрать. Потому что закрываешься. Ты боишься почувствовать его боль — потому что это его боль.

Он поднялся, опираясь на посох.

— Тебе повезло, девочка. Самое сложное испытание для целителя — лечить того, кого любишь. Или ненавидишь. А ты… — он посмотрел на нас обоих, на наши ожоги-близнецы, — ты и то, и другое чувствуешь одновременно. Поэтому магия рвётся наружу, но не возвращается. Ты не можешь принять его боль — потому что принимаешь её как свою. А свою боль ты уже не можешь вынести. Я схожу пока в башню. Там было зелье от ожогов. Чувствую, что оно вот-вот пригодится.

Дверь закрылась. Мы остались вдвоём.

Он не открыл глаза. Просто сидел — обнажённый, израненный. Его грудь напоминала поле боя. Мне было стыдно за то, что у меня не получается, неловко, что я оставила на нем столько следов.