Книга Развод и выжженная истинность, страница 77 – Кристина Юраш

— Всё хорошо… Всё будет хорошо… — повторял он, как заклинание. Как молитву. Как обещание, которое сам не верил, но обязан был дать.

Шаги в коридоре. Тяжёлые, неспешные. Я уже знала. Это специально обученный стражник несёт Берберта. Старик давно отказался от палки, предпочитая молодого жеребца — «радикулит, видишь ли, требует компромиссов», — ворчал он, но глаза смеялись.

— Пррру… — пробурчал Берберт, опираясь на руку стражника. — Куда понес! Дальше я сам! Как-нибудь… Доковыляю! Эх, предсказывала мне когда-то одна гадалка, что меня будут на руках носить! Я-то думал, что это — слава! А это — ревматизм! Тьфу на него! Он вчера себя ужасно вёл!

Ворчливый старик подошёл ко мне. Его пальцы — узловатые, покрытые шрамами от чужой боли — легли на мой лоб. Потом на живот. Холодные. Мудрые. Знающие слишком много.

И замер.

— Дай-ка я ещё разочек проверю… — прошептал он, и в его голосе прозвучало нечто новое. Не усталость. Не смирение. Недоверие к самому себе.

Он приложил ладонь снова. Дольше. Глубже. Его веки дрогнули. Брови вдруг нахмурились.

— Что там? — вырвалосьу меня шёпотом. Страх сковал горло. Неужели опять какая-то дрянь? Я так не хочу болеть! Только не говори, что там всё плохо…

— Говори уже! — зарычал Гельд, хватая старика за плечи. — Что с ней?!

Берберт поднял на меня глаза. Светлые, как зимнее небо над горами.

— Всё в порядке, — усмехнулся он, и в этой усмешке звенела вся его жизнь — боль, одиночество, утраченная любовь, годы, отданные чужим ранам. — Всё нормально! Не считая того, что…

Он сделал паузу. Длинную. Мучительную. И произнёс слово, которое разорвало пятнадцать лет тишины:

— …У вас… мальчик.

Тишина.

Не пустая. Наполненная.

Гельд не кричал. Не плакал. Он опустился на колени у кровати — не как император. Как мужчина, который только что увидел божественный знак.

Я тяжело дышала, словно мне не хватало воздуха. Мне казалось, что я даже раскачиваюсь на кровати, чувствуя, как у меня на глазах выступают слезы.

— Мальчик… — дрогнувшим голосом повторил Гельд, и в его голосе было столько боли, столько любви, столько искупления, что я не выдержала.

Слёзы хлынули — не горькие. Сладкие. Как первый дождь после засухи. Я обвила руками его шею, впиваясь пальцами в волос.

— Мальчик, — плакала я, задыхаясь счастьем. Я еще не верила… Нет, не верила, но очень хотела поверить…

Гельд прижался лбом к моему животу. Его плечи дрожали. Под кожей на затылке проступила чешуя.

— Мальчик, — шёпотом повторяла я, чтобы поверить. Чтобы самой поверить в это чудо…

— Я буду учить его держать меч, — прошептал он кожей, губами, каждой клеткой. — А ты… Ты будешь укачивать его ночью. И он будет цепляться за твои пальцы…

Берберт отвернулся к окну. Вытер глаза тыльной стороной ладони.

Я положила ладонь поверх его — на живот, где теперь жила не пустота, а жизнь. Метка на запястье вспыхнула золотом — не как цепь. Как сердце. Наше общее сердце. Разбитое пятнадцатью годами мучительного ожидания. Залеченное одним словом, когда, казалось, все смирились.

— Мальчик, — беззвучно повторила я и снова заплакала, обнимая мужа дрожащими руками.

— Пойду скажу страже, чтобы не беспокоили, — буркнул Берберт, хромая к двери.

Он обернулся. Взгляд — мягкий, как закат над горами.

— Помнишь, что я тебе говорил когда-то, девочка? Надежда… Она согревает тебя, когда тебе плохо… Она светит тебе, когда вокругтемно… А сама, хитрая, просто ждет удобного случая… Эх, нет, мой друг, Радикулит! Тебя это почему-то не касается…

Берберт вышел, оставив нас одних.

Сразу на живот легли четыре дрожащие руки. Мои и мужа: “Беречь, беречь… Беречь наше маленькое чудо… Наше маленькое выстраданное чудо… ”

За окном вишнёвые лепестки кружились над садом. Пятнадцатая весна. Но впервые — не как конец. Как начало.