Книга Развод и выжженная истинность, страница 72 – Кристина Юраш

Я осталась одна.

Лежала на кровати, глядя в потолок, где танцевали тени от камина. Могу сбежать, — шептал разум. Могу хлопнуть дверью. Могу уйти в ночь и никогда не оглянуться. Могу сказать: «Всё. Хватит».

Но куда бы я ни ушла — мне бы снились придворные, их смех, моя боль. Снился бы он. Снился бы позор в тронном зале, когда я стояла на мраморе с огромным животом, а весь двор смеялся над моей болью.

Я не сбежала.

Потому что бегство — это признание поражения. А я — императрица. Даже с выжженной меткой. Даже с пустотой внутри. Даже когда мир рушится вокруг — я остаюсь на троне. Пусть этот трон сейчас — моя кровать. Пусть корона — шрам на запястье. Но я всё ещё королева собственной души.

Я вздохнула — глубоко, до дна лёгких, как учил Берберт: «Дыхание — первый шаг к исцелению».

И в этот момент — стук.

Тихий. Наглый. Словно тот, кто стучит, уже считает эту дверь своей.

— Не велено пускать! — хрипло рыкнул стражник.

— Кто там? — спросила я, не вставая. Голос звучал спокойно. Холодно. Как лезвие, вынутое из ножен. Я потом подумала, а не слишком резко я ответила? А вдруг там Берберт?

— Я бы хотела поговорить с её императорским величеством, — пропела Бонетта. Её голосок — сладкий,как мёд.

Я медленно поднялась. Натянула платье-халат — белое, простое, без вышивки. Императрица не нуждается в украшениях. Её сила — в осанке. В взгляде. В молчании.

Рука скользнула по тумбочке. Пальцы нащупали холод стали — кинжал который еще недавно впивался в его руку и грудь, чтобы я могла научиться исцелять раны. Я спрятала его в складках халата. Не для удара. Для веса. Чтобы помнить: я не беззащитна.

— Пусть войдёт, — выдохнула я.

Дверь открылась.

Бонетта вошла — не как просительница. Как победительница. Её золотые волосы были уложены в сложную причёску, платье облегало стан, подчёркивая изгибы. Но в глазах надменность, а на губах триумфальная улыбка.

— И что за повод для радости? Куда садишься? Я тебе разрешения не давала! — спросила я, опускаясь в кресло. Не приглашая её сесть. Заставляя стоять.

Она усмехнулась. Улыбка не коснулась глаз — они остались пустыми, как два колодца без воды.

— Ах, ваше величество, — прошелестела она, прикасаясь пальцами к животу. Плоскому. Незаметному. Но её жест был театральным — будто она уже носила в себе наследника империи. — Я беременна. От императора. И считаю, что вы должны об этом знать.

Воздух в комнате сгустился. Камин треснул — искра упала на пол, зашипела и погасла.

— Да неужели? — Я не шевельнулась. Не дрогнула. Только подняла бровь — тот самый жест, которым Гельд останавливал целые армии. — И когда это ты успела? В ту ночь, когда он вышвырнул тебя из своих покоев?

Её улыбка дрогнула. На миг. Меньше вздоха.

— В ночь казни, — вздохнула она, прижимая ладони к животу. — Точнее, после… Когда он вернулся один. Опустошённый. И я… я утешила его.

— Ах, утешила, — протянула я, и в моём голосе зазвенел лёд. — Я не верю.

— А зря, — её пальцы сжали ткань платья. Белые костяшки. Нервы. — Только что беременность подтвердилась у мага. Я хотела бы порадовать этой новостью императора! Вы… вы почему смеётесь? Вы мне не верите?

Я откинула голову и рассмеялась. Не громко. Тихо. Горько. Как смеются над глупостью, которая слишком мала, чтобы её ненавидеть.

— Знаешь, кто ты? — спросила я, глядя на неё сверху вниз. Не с презрением. С жалостью. Самой страшной жалостью — той, что убивает гордость. — Ты — дура. Дорогая моя. Прекрасная, ухоженная и совершенно безмозглая дура.