Книга Мой любимый хаос. Книга 2, страница 22 – Татьяна Сотскова

Я медленно киваю. Просто киваю, чувствуя, как каменеют мышцы шеи. Чёрт побери, я ведь понимаю его. Понимаю до самых костей, до осколков в душе. И от этого понимания, от этой проклятой способности поставить себя на его место, внутри становится еще более пусто, еще холоднее и невыносимее.

Мы оба всегда мечтали выбраться отсюда, из этой ямы, наверх. Но я-то, дурак, наивный идеалист, хотел поднять туда весь наш проклятый, вонючий, но родной город. Вытащить его, как птицу из смолы, чтобы все мы могли дышать чистым воздухом.

А он… он оказался умнее и подлее. Он хочет просто унести оттуда ноги. Самого себя, свою женщину и своего ребенка. Спасти троих, предав тысячи. И разве я могу его за это винить? По-настоящему, по-человечески винить?

— Как давно? — спрашиваю я.

Вопрос один, короткий, а смыслов в нём — целый вагон. И про женщину, и про ребёнка, и про все эти тайные встречи с врагами, что длились, наверное, не один месяц.

— Почему не сказал? — добавляю, и в собственном голосе слышится не яростная злость, а какая-то усталая, до костей пропитавшаяся досада. Та, что остается,когда все крики уже давно исчезли.

Он усмехается. Сухо, коротко, без единой нотки веселья. Звук больше похож на треск ломающейся ветки.

— Тебя не зря в округе Безумным зовут, брат. Ты — ходячий хаос, гремучая смесь. Кто знает, что бы ты натворил, узнай всё раньше времени? Поджег бы здание Совета? Объявил бы им войну при всех? Поставил бы под удар её… и ребёнка?

Его слова впиваются в меня острее и больнее, чем любой нож. Он… боялся меня. Не врагов в сияющих доспехах, не стражников с их дубинками, а меня. Своего же брата.

Предпочёл тайком сноситься с теми, кто нас всю жизнь топтал, унижал, считал отбросами, лишь бы не рисковать, не злить это «ходячее безумие», что живет во мне. Чтобы не будить зверя.

— Я хотел уйти тихо, — говорит он, и в его ровном до сих пор голосе наконец пробивается что-то вроде усталого сожаления. — Без шума. Без драм. Просто исчезнуть. Не получилось.

— Да, — тихо соглашаюсь я, глядя куда-то мимо него, в потрескавшуюся штукатурку на стене. — Не получилось.

И тишина снова накрывает нас с головой. Густая, как вечный смог над Поднебесьем, и беспросветная, как сама эта яма, в которой мы оба, по своей или не своей воле, остаемся. Двое братьев, разделенных не просто столом, а целой пропастью, которую уже ничем не заполнить.

Смотрю на самострел. Потом на него. Вижу не этого уверенного предателя, а того вечно голодного пацана, с которым мы воровали еду и грелись у дымящихся труб. Того, с кем мы по кирпичику, по трупу, выгрызали у этого ада кусок власти, чтобы хоть как-то навести здесь порядок.

Убить его? Нет. Слишком легко. Слишком по-человечески. Это был бы подарок для нас обоих — быстрое забвение вместо этой гнили, что теперь будет разъедать всё изнутри.

Я убираю самострел за пояс. Лезвие, воткнутое в спину, нельзя вытащить, просто ткнув его обратно. Рана уже здесь. Она будет ныть. Всегда.

Поднимаюсь с кресла. Проклятая нога отзывается тупой болью, и я снова хватаюсь за трость. Опираюсь на неё. Тяжёлая, деревянная. Надёжная. Как когда-то можно было опереться на него.

Прохожу мимо. Не смотрю в глаза. Слова? Какие могут быть слова, когда рухнуло всё, ради чего ты вообще терпел эту жизнь?