Книга Краски и пепел, страница 11 – Олег Яковлев, Мария Герасимова

«Звучат твои речи складно,

Но ложь сочится из слов.

Я видела лица-маски

В плену хрустальных гробов.

Химеру тебе под ребра!

Так, значит, довольны они,

Привечены и свободны

Под грузом могильной плиты?»

«Тебя не обманешь, ведьма.

Высокомерных щенков

Учить надо болью и плетью.

Урок справедлив, хоть суров.

Пускай отдохнут, остынут,

Подумают в тишине.

Простую истину примут:

Служить на моей стороне».

Устала от брани тоже.

Давно ставить точку пора.

Хватаю свой меч изножен

И целюсь в сердце Врага.

Тот цокает зубом черным,

Мнет в пальцах дыхания ком.

Становится меч аморфен –

С ладони стекает в пол.

Пытаюсь сплести заклинанье,

Но рвутся слова-кружева.

Я чувствую, как запылала

Болью саднящей щека.

Стираю подтек кровавый –

Рассыпался силы доспех.

В руках у Врага торнадо:

«Надеялась ты на успех?»

Меня швыряет о стены

Крутящейся пыльной юлой.

Я падаю, но поднимаюсь

С прижатой к груди рукой.

Заклятием горло клокочет,

Трясется, дрожит дворец.

А Враг в своем кресле хохочет:

«Признайся, что это конец!

Фигуры твои разбиты,

Проигран последний бой,

Осталась одна, без свиты,

Теперь покончу с тобой».

Враг спицу в плечо мне вгоняет.

Молчу, чтоб не выдать крик.

«Давно бы я миром правил, –

Плюется ядом старик. –

Но сын оказался слабым:

Кровь собственную предал.

Мои блестящие планы

Исполнить не пожелал.

Тогда я его стреножил

И копию сотворил,

Послав впереди армады,

Чтоб видел он и судил.

Вонзила ты в мужа когти.

„Смотри! – я ему кричал. –

Ты этого монстра любишь?

Детей от него зачал?!“

Но он все равно не слушал,

Пришлось под замок сажать

И, чтобы не сделал хуже,

Обратно кольцо забрать.

Ты знаешь, что в нем пылает?

Там сила, мой сын – ничто,

Лишь перстень ему позволяет

Вершить свое колдовство.

Смотри же – вот он, страдалец,

Недавно сбежать посмел.

Обманом меня обставил,

Но снова не преуспел».

Смотрю – у стены бездвижья

Клубится магический дым.

И будто в тумане вижу

Его пред собой живым.

Сон смотрит вперед устало,

Худой и седой совсем.

И губы под складками кожи

Чуть слышно мне шепчут: «Зачем?

Зачем ты хрусталь разбила?

В ловушку пришла зачем?

Тебя я, надежно спрятав,

От смерти спасти хотел».

Не чувствую ноги и спину –

Должно быть, паучий яд.

По телу, как через тину,

Мохнатые лапы скользят.

В глубоком порыве отчаяния

Вцепляюсь Врагу в лицо.

И вижу, теряя сознание:

В камин улетает кольцо.

Прошло много дней. Пропала!

Погибла. Не добралась…

Пустые и холст, и рама,

На кисти пыль собралась.

Неделя промчалась, другая.

Прикончил давно коньяк.

С невыспавшимися глазами

Я выгляжу как маньяк.

Заросший как черт, небритый

И тощий уже совсем.

Соседка зашла, ругалась,

Что ничего не ем.

Еще приходили гости.

Знакомые. Дали в долг.

Смотрели мои творенья,

Сказали, что есть в них толк.

Понравились им пейзажи

Погубленной той страны,

И воин с кольцом, пронзенный,

И зал, где идут пиры.

Но больше всего – хрустальный,

В осколках разбитый гроб.

И даже продать просили.

Впервые! Но я не смог.

Сходил, купил еще краски

И что-то себе поесть.

Бутылку шотландского виски,

Галет где-то пачек шесть.

Поем и немного выпью,

И мусор убрать хочу.

Станком соскребу щетину

И вновь рисовать начну.

Пытаться продолжу снова.

Пока рука держит кисть,

Мне выхода нет иного.

Беззвучно шепчу: «Вернись…»

О да. Виски был что надо.

Бутылка лежит пуста.

А утро давно настало,

Раскалывается голова.

За кисть ухватился вроде.

Я хоть рисовать смогу?

А сам стою на пороге,

В горячке смотрю сквозь мглу.

Подвал. Железные скобы.

Сырость. На стенах слизь.

И липкий белесый кокон

Среди паутины висит.

Пленница – тощая муха –

Путами стянута, спит.

Не видно ни глаз, ни уха,

Рот вязким комом закрыт.

Внизу копошатся черви,

Из каждого лезет гниль,

А высоко, под сводом,

В тьме жуткой прядется нить.