Книга Игра ненависти и лжи, страница 48 – Л. Дж. Эндрюс

Отважная малышка – красть у Черного Дворца.

Я вынул меч, предвкушая, как девочка бросится прочь или закричат от страха, но она – боги – она выронила мешок и прищурила свои бледные глаза.

В ее маленьком сердечке не было ни капли страха ко мне. Я не мог даже призвать тени, чтобы накрыть глаза. По правде говоря, даже если бы страх там и плескался, я не был уверен, что смог бы воспользоваться месмером. Сама мысль об этом камнем лежала в голове. Будто для того, чтобы призвать магию, мне бы пришлось выжать из себя всю энергию до капли.

– Девочка, красть у…

Слова встали поперек горла, когда ребенок начал двигать руками. Ее ненависть ко мне омрачила ее лицо, когда она переплела в воздухе свои пальцы.

– Немая, вон оно как, – сказал Фиске, запыхавшись, и оперся руками о колени, чтобы отдышаться. – Такая Ивару ни к чему.

Он говорил так, будто пытался убедить меня не вести ее во дворец. В этом не было нужды. Скидгарды внутреннего дворца не тронут эту девочку. Пусть меня высекут за непокорность, но это было не важно. Эта девочка не испытает на себе гнев Ивара, это я точно знал. Желание вывести ее в целости с территории дворца было таким сильным, что я ощущал его на вкус. Казалось, этот ребенок был важен.

– Девочка, я не хочу делать тебе больно, но…

Ты соврал.

Сердце подскочило у меня в груди. Я что… нет, я не понимал языка жестов.

Ты соврал. Девочка сплела свои пальцы.

Клятое пекло. Я понимал, что она говорит.

Девочка стала беспокойней. Ее бледно-каштановые косички затряслись, когда на щеку упала одна-единственная слеза. Ее пальцы яростно метались.

Ты обещал, и ты соврал.

– Что… – я помедлил. – О чем я соврал?

Еще одна слезинка сорвалась с ее ресниц. Проклятье. Я ненавидел слезы.

Ты обещал, что никогда не будешь сражаться против нас.Девочка тихо икнула. Она захлебывалась молчаливыми слезами. Я скучаю по тебе.

Я не любил детей. Большинство детей аристократов, что приезжали во дворец, были противными, вредными хорьками, которые изводили крепостных. Но эта девочка вызывала у меня яростное желание притянуть ее к себе и утешать, пока все слезы не высохнут.

Такого шанса мне не дали.

Воровка развернулась, бросив свой мешок, и метнулась вниз по ступеням.

Как только она исчезла, ощущение дикой усталости, притупляющей мой месмер, пропало.

Я вытряхнул капельку страха из крепостных и последовал за ней к городской площади.

– Погоди! Стой!

– Поймай ее, злоносец! – кричали крепостные, как будто это была какая-то игра.

Я бежал за ребенком, но не по приказу крепостного и даже, если честно, не потому что она украла у Ивара. Девочка говорила со мной – на языке, которым я не должен бы владеть, – будто она меня знала.

Может, я и скатывался в беспросветное безумие, но я знал, что части моей реальности не хватало.

Деревянная роза. Клянусь пеклом, я гладил эти грубо вырезанные лепестки, пока сон не погружал меня в отчаянные грезы об обнаженной женщине, которую я должен хотеть убить, а не уложить в постель. А теперь ребенок, умеющий красть, как опытный преступник, говорит, что скучает по мне. Плачет по мне.

В голове сгустился туман. Так же, как и всегда, когда я задавался вопросами о своем положении здесь, о своей цели. У меня будто начинался жар, я не мог слишком долго думать о странностях каждого дня, иначе меня прошибал пот.