Книга Игра ненависти и лжи, страница 49 – Л. Дж. Эндрюс

Я завернул за угол, ожидая найти там воришку, но врезался в деревянный загон для коз.

– Клятые боги, осторожней! – заворчал молодой человек в плотной шубе, кормящий животных. Он шмыгнул носом, встретившись со мной глазами. Я прищурился. Пекло, он выглядел знакомо.

Я ухватился за одну из стоек.

– Ты не видел здесь девочку? Маленькую?

Козопас пожал плечами и опустил голову.

– Отвечай мне.

– Ответь человеку, Гуннар.

Появилась женщина, несущая на плече еще один мешок с кормом. Я сперва не обратил на нее внимания, но получше всмотрелся ее глаза. Как у кошки в ночи. Черные щелочки, прорезающие ядовито-зеленые радужки.

Гуннар фыркнул.

– Занимайся своим делом, Това.

«Отпусти, Това».

«Мне стоило бы пнуть тебя по яйцам».

Я подавил смешок, когда она сощурила глаза. Зеленые, кошачьи глаза.

Резкий вздох вырвался из горла, и картинка в голове растворилась еще быстрее, чем возникла. Какого пекла?

– С вами там все в порядке? – снова проворчал козопас.

Я моргнул, вытягивая из воздуха тот немногий страх, что там витал, дабы накрыть глаза чернотой.

– Ребенок. Ты видел, чтобы мимо пробежал чертов ребенок?

– Ага, – сказал Гуннар с сильным акцентом. Я был уверен, что женщина закатила глаза. Гуннар указал на сарай позади нас. – Видел, как она вон туда ворвалась, совсем недавно.

Волосы на затылке встали дыбом. Я бросил несколько медных пенге козопасам и отстегнул сакс от спины, нажимая ладонью на дверь сарая. Ребенок угрозы не представлял, но ребенок, которого использовали в качестве приманки, был куда как более опасен.

Я приоткрыл дверь ногой и осторожно вошел. Воздух пропитался пылью, а также тяжелым запахом сырой соломы. Возле стен стояли бочки с кукурузой и овсом. На ржавых крючках висели старые топоры и лопаты.

Я покатал сакс в ладони, принюхиваясь в поисках страха и высматривая ребенка. Ничего не было. Она словно растворилась, как утренний туман. Сарай был пуст.

Клинок повис возле моего бедра. Что же за устрашающим альвером я был, если меня обдурил треклятый ребенок? Я шагнул к двери, но помедлил, ухватившись взглядом за бочку возле дальней стены. На ней сидела мягкая игрушка – лошадка из мешковины.

Я крепче стиснул рукоять клинка. Посмотрел направо и налево, затем подошел к бочке.

Лошадка была потрепанная, может, любимая игрушка какого-то ребенка. Одного глаза-пуговицы недоставало, и из шва на одной ноге торчали нитки, как будто ее не раз перешивали.

Я ничего не заметил в руках девочки, но кто еще мог оставить здесь такую вещь, если не ребенок?

Грудь сдавило тисками в тот самый момент, когда мои пальцы сомкнулись на грубой бечевке ее гривы. В голове разыгрались тени. Детский смех звучал в воспоминаниях. Нечеткий, словно я был под водой.

Подушечкой большого пальца я потер одинокий глаз лошади. В животе разлилось что-то горячее, и…

– Я знала, что ты всегда любил Асгера.

Лошадь выпала из моих рук, когда я рывком развернулся, выставив клинок.

Смех – женский – прокатился по сараю, как будто паря на быстрых крыльях.

Мои глаза метнулись к перекрытиям. Вперед наклонилась фигура в капюшоне, ее ноги свисали с края одной из балок.

– Покажись, – рявкнул я и наставил сакс на балку.

Она снова засмеялась.

– Убери свой маленький меч – может, и покажусь.

Ее голос царапал мне позвоночник, и как и от каждого треклятого человека, что я встречал этим утром, от нее совсем не пахло страхом.