Книга Неисправная Анна. Книга 1, страница 37 – Тата Алатова

— Разогрею, — Озеров снова отходит к кухонному закутку, шуршит бумажной оберткой.

— Так что Виктор Степанович Голубев очень просчитался, когда решил, что наказывает меня моргом, — с усмешкой заключает Анна.

— Голубев добрейшей души человек, только совершенно разбит из-за Васьки. Вы, Анечка, не берите к сердцу, он ведь один сына поднимал, всю душу вложил. А тут такая глупость, и нате вам: пять лет! Ваш-то батюшка, поди, тоже все эти годы места себе не находил. Зато хоть теперь спит спокойно…

Он оглядывается, подмечает, как каменеет лицо Анны, вздыхает.

— Неужели так и не повинились перед ним? Как непереносимо жестока молодость.

— Голубев отправил меня еще раз осмотреть Соловьеву. Господа сыщики никак не могут решить, сама она умерла или помог кто, — резко сворачивает Анна с нежеланной темы.

— Осмотрим, — без раздражения соглашается Озеров, — только без толку ведь. Я свое дело знаю, не пропустил бы ни царапинки, ни укола.

Он приносит ей тарелку со сдобным хлебом и домашними котлетами, тремя рассыпчатыми картофелинами и солеными огурчиками.

Анна готова признать, что обожает этого человека. Ест, бросая благодарные взгляды и неловские «спасибо», ерзает под его внимательным и сочувствующим взглядом.

— Это ваша единственная одежка, — даже не спрашивает, а подмечает Озеров, — больно уж не по сезону. Околеете до весны.

— Мне бы только до жалования дотянуть.

— Тю! Сколько там у вас? Поди рубликов сорок, а то и тридцать? А сахар уже по двенадцать копеек за фунт… Погодите-ка.

И он поспешно скрывается за дверью.

Анна озадаченно смотрит ему вслед и только сейчас понимает, что так и не узнала, сколько ей положено. До вчерашнего дня деньги ее слишком мало интересовали, их ведь так легко было взять.

Озеров возвращается с добротным пальто в руках. В глаза бросаются мех на воротнике, теплый, вывороченный наружу, подклад и темно-зеленое шерстяное сукно.

— Вот, — он практично осматривает Анну, — чуть великовато будет, да на вырост. Бока вам надобно наедать, душа моя.

Она часто моргает и не решается спросить, кто носил эту одежду прежде. Логика подсказывает, что ответ ей не понравится. Впрочем, на обновки средств все равно нет, а если обноски и с плеча какой-нибудь покойницы, так что с того? Хуже пальто от этого не становится.

— Когда я стану толстой и сытой, — обещает Анна, — научусь каждую неделю печь вам пироги.

Он смеется.

— Боюсь, моя старуха вас пришибет. Ревнивая мегера, что с ней делать.

Анна ее понимает. Таких вот Озеровых следует ревновать и беречь, и никому на свете не отдавать.

Они направляются в мертвецкую, да не доходят. В узком коридоре пошатывается тот самый Соловьев, которого Анна утром видела на Офицерской. Несчастный брат покойной швеи. Его лицо, землисто-серое от горя, блестит мелкой испариной.

— Доктор… Ленку мою… — слова путаются, рот кривится судорогой. — Положить бы с мамкой и папкой. Она ведь тут совсем одна, бедная…

— Братец, да ты сам еле на ногах стоишь, — Озеров стремительно подходит к нему, кладет пальцы на шею, проверяя пульс.

— Да это… Голова мутится с отчаяния…

— Анечка, бегите в приемный покой, — отрывисто велит патологоанатом, — сразу налево и прямо. Скажите, что человек в кризисе, острое отравление. Да побыстрее.

Она послушно срывается с места, протискивается между стеной и мужчинами, слышит позади: