Книга Неисправная Анна. Книга 1, страница 38 – Тата Алатова

— Цианоз, кислорода не хватает. Дыши, братец, дыши глубже…

Анна подбирает юбки, бьется плечом о косяк, несется, оскальзываясь на выбоинах тротуара. Что ей едва знакомый Соловьев? Успеть бы только…

— Тебе не кажется, что мы мыслим слишком мелко? — спросил однажды Раевский. Анна приподнялась на локте, чтобы заглянуть ему только, — не шутит ли.

Судя по всему, он был совершенно серьезен.

— О чем ты говоришь? — уточнила она с некоторой опаской.

— Все наши акции, перформансы, громкие заявления… — он пренебрежительно отмахнулся, будто речь шла о полных пустяках. — Мы рушим автоматоны, которые уже созданы. Что, если вмешаться раньше?

— Когда раньше? — Анна всё еще не могла понять, о чем идет речь.

— На заводах. Аня, вообрази: мы внесем незаметные глазу поправки в чертежи стопорных клапанов пар-экипажей. Не в сами клапаны — только в допуски при сборке. Буквально на толщину волоса, — Раевский говорил мягко, почти нежно, водя пальцем по воображаемому чертежу в воздухе. — Они будут работать как надо… первые месяцы. А потом, при постоянной нагрузке, в металле появятся невидимые трещины.

Онемев от ужаса, она быстро представила, к каким массовым жертвам подобная выходка приведет. Раевский, увлеченный своим мечтами, продолжал, ничуть не смущаясь:

— Никаких взрывов… Просто тихий свист пара и постепенное падение давления. Экипажи будут останавливаться посреди улиц, создавая хаос… И все увидят: даже самые совершенные механизмы, вышедшие с заводов Аристова, неидеальны. Это будет крах твоего отца.

— Только попробуй хотя бы приблизиться к заводам моего отца, — глухо проговорила Анна, впервые в жизни возражая и даже угрожая Раевскому.

Он повернулся к ней, насмешливо блестя глазами:

— Моя маленькая лицемерка! Так легко бороться с механизмами, если это не угрожает благополучию твоей семьи… Хорошо, я не трону твоего отца, но ответь мне тогда, Аня, честно: думала ли ты хоть раз о том, что станет с ним, если такие, как мы, победят? Без механизмов его заводы попросту встанут.

— Встанут, — она отвернулась от него, пытаясь сдержать клекот гнева и страха в груди. — И тогда он вернется домой.

Тихий смех ударил по ушам, как выстрел. Оскорбительный, язвительный, он не имел ничего общего со всегда теплыми интонациями Раевского.

— Ты готова перевернуть весь мир, чтобы твой отец хотя бы взглянул на тебя, — он ухватил ее за подбородок, заставив посмотреть на себя. В близких ореховых глазах полыхало что-то безумное. — Моя одержимаяАнна… Но ведь только я во всём мире вижу тебя и знаю тебя. У тебя никогда не будет никого, кроме меня.

И он поцеловал ее с такой злостью, что лучше бы укусил. А потом вдруг стал холоден и безразличен, и Анне понадобилось несколько недель, чтобы с ним помириться. Она глотала слезы и ластилась, потому что ощущала себя бесконечно виноватой за робкую попытку бунта.

***

«Раевский прав, — с горечью говорит себе Анна, возвращаясь в казенное общежитие. — Всегда прав. У меня никогда никого не будет, кроме него».

Она так истово ненавидит то, во что превратилась, что не испытывает к себе ни жалости, ни снисхождения. Возможно, ей немного жаль прежнюю Аню — порывистую и доверчивую, убитую на суде. Но к Анне сегодняшней нет ни малейшего доброго чувства — всего лишь человек второго сорта, удивительно ли, что все ее отвергают?