Книга Неисправная Анна. Книга 1, страница 52 – Тата Алатова

— Я могу поехать, — вмешивается неприятный Лыков, — у меня как раз нет дел, а у Григория Сергеевича расследование тухнет.

И Анна тут же жалеет о своем спонтанном вмешательстве: этот заносчивый сыскарь ей совершенно не нравится.

— Ничего, не протухнет, — постановляетАрхаров, и — наконец-то — Анне удается выбраться из стен мастерской в город.

Трехэтажное добротное здание из серого финского гранита построено в стиле строгого, почти казенного неоклассицизма. Бронзовая, хорошо начищенная табличка гласит: «Э. В. Штерн».

— Ну-с, приступим, — Прохоров громогласно, как умеют только полицейские, колотит в дверь.

— В доме траур, чего бесчинствуете! — почти тут же отчитывает их строгий голос из едва-едва приоткрывшейся щели.

— Уголовный сыск, милейший.

В щели появляется длинный нос:

— Документики, любезнейший.

Анне неловко, что они вторгаются так грубо, мешают чужому горю, она совсем не подумала, каково придется родственникам, когда своевольничала на совещании. Любопытство механика — отчего заело замок, домашние хранилища обыкновенно хорошо оснащены, таких казусов не случается, — привело их сюда, но ведь встречают их не механизмы — люди.

Лучше бы оставалась в мастерской, корит себя Анна, осторожно ступая за тощим лакеем по черно-белому мрамору. К ее сожалению, петербургская грязь не щадит блестящий камень, следы от обуви грубые, неуместные.

— Густав, мы не принимаем, — холодно окликает процессию женщина лет тридцати, облаченная в черное. Бесцветная, бесформенная, безжизненная — вот что приходит на ум при виде ее.

— Полиция, — с неудовольствием сообщает лакей.

— Да уж вижу, — взгляд, полный отвращения, останавливается на жандарме, единственном, кто здесь в форме. Тонкие ноздри раздуваются. — Господа, я не понимаю смысла этого визита. Врачи и ваши коллеги заключили, что маменька скончалась из-за несчастного случая. Неужели у вас нет более насущных дел, чем терзать нашу семью? Ах, ну конечно, настоящих преступников на улицах ловить опасно, вот вы и делаете вид, что заняты службой… Горазды шнырять по приличным домам.

От такой длинной неприятной тирады хочется увернуться, защититься, и Анна невольно оглядывается на Прохорова. Но сыщик, кажется, вовсе не слушает, оглядывается по сторонам с интересом. Руки в карманах, плечи расслаблены, лицо совершенно невозмутимо.

— Федя, запиши показания барышни, — велит он жандарму. — А мы покамест осмотрим хранилище… Анна Владимировна, вы же для этого приехали?

— Конечно, — бормочет она сконфуженно и невольно спрашивает у женщины: — Ведь можно?

— А скажет нельзя — уйдете? — хмыкает Прохоров. — Как вас там, Густав?Проводите.

У него совершенно нет никаких пониманий приличий, да и она сама не лучше! Анна проскальзывает мимо траурного одеяния, опустив голову. Уж она-то помнит, какой беспомощной становишься, когда твой дом наводняют синие мундиры.

Но женские каблуки увязываются вслед за ними, яростно стучат, не отставая.

— Вы у нас кто? — спрашивает Прохоров спокойно.

— Маргарита Михайловна Штерн, старшая дочь покойной, — чеканит женщина. — Нас трое всего, Виктория и Елизавета плачут наверху.

— А вы, стало быть, сдерживаете слезы? — в голосе Прохорова та самая грубоватая простота, которая сразу очерчивает: перед вами недалекий сыскарь, не более.