Онлайн книга «Неисправная Анна. Книга 1»
|
Он озабоченно качает головой: — Ступайте домой, Анна Владимировна. Вам следует выспаться. Сбежать из конторы хочется очень. Но она лишь разворачивается к Прохорову спиной, склоняясь над сломанным хронометром: — А вы мне, Григорий Сергеевич, не начальник. У меня свой Голубев есть. *** И тем не менее она спешит прочь, как только часы отбивают пять. Анне дурно от мысли об общежитии и ночи безумия, которая еще до конца не развеялась. Она бредет к набережной Фонтанки и сама не понимает, как оказывается у Второй барачной больницы. — Чижик-пыжик, где ты был, — напевает Наум Матвеевич, придирчиво разглядывая обернутые в рогожи бесформенные длинные свертки. Они лежат на грубой телеге, санитары привычно поднимают в четыре руки один из свертков и заносят внутрь. Еще два остаются под открытым небом. — Стёпка! — вдогонку кричит Озеров. — Ты там бирки не спутал опять? Прошлый раз я всю голову сломал, отчего у меня утопленник выглядит как висельник! — Это было семь лет назад, — прилетает в ответку. — Сколько помнить-то можно? Аннаподнимает взгляд на табличку «Судебно-медицинский патологический кабинет. Прием тел для экспертизы с 9 до 15 час.». — Работаете внеурочно? — Анечка? — удивляется Озеров. — Быть не может! Сроду не видел, чтобы механики так часто навещали старика. Это сыскарям всё неймется… Они ждут, пока санитары занесут последнее тело, прежде чем зайти внутрь. — Откуда столько? — спрашивает Анна в узком коридоре. — А это, видите ли, с ткацкой фабрики, где ядовитые красители мешали… Людей погубили, сами отравились и ведь сэкономили-то — тьфу… Так что не обессудьте, времени у меня в обрез. Вы по делу или просто, от тоски? — От тоски, — соглашается Анна. — Тогда держите, — он сует ей в руки папку с чистыми листами и карандаш, — будете писать под диктовку. А я пока начну осмотр… Так и запишем: «Акт описи имущества, обнаруженного при вскрытии тел, доставленных с ткацкой фабрики Глушкова»… Анна пристраивается за кособокий столик в углу, стараясь не смотреть в сторону разложенных по столам тел, не прислушиваться к скрипу рогожки. — А после такой чудовищной небрежности Лыкова не положено разжаловать? — спрашивает она, старательно выводя буквы. Рука уже и позабыла, как держать карандаш, всё чаще отвертки да пинцеты приходится. — За то, что он не проверил ткани? Душа моя, у каждого сыскаря свое кладбище. Кого-то не спас, а кого-то напрасно обвинил… Кушак холщовый, один… — Разве получается потом жить?.. Не приходят во сне покойники? — Нож складной, железный, со сломанным кончиком… Кто ж его знает. У меня служба тихая, от меня живым никакого вреда. Огарок свечной… Анна прилежно пишет. Здесь тихо, спокойно, и глаза неумолимо слипаются. Озеров ее тормошит, поит пахучим горячим чаем и закрывает морг, приговаривая, что ему ночные дежурства противопоказаны. Провожает до общежития на старомодном извозчике, и она почти засыпает, слушая его сетования: — Наварились, пройдохи: полторы копейки с аршина ткани, а синильная кислота, душенька, никого не щадит. Жадность — вот что самое страшное в людях. Жадность и глупость. Не становитесь такой, Анечка. — А какой мне быть? Я ведь как стертый лист нынче. Озеров смеется: — Будьте умной и доброй. — Разве такое возможно в моем положении? Добрые, они все счастливые. |