Книга Тень Гидеона. И вечно будет ночь, страница 15 – Люсия Веденская

Гидеон сказал, что она не пленница, хотя все указывало на обратно.

Но впервые за долгое время Аделин не была уверена, хочет ли действительно уйти.

Девушка снова осталась совсем одна.

Комната дышала вместе с ней, но не воздухом, а дыханием самой Аделин. Словно стены улавливали биение ее сердца, вторили ему. Шорохи за окном, потрескивание свечей, собственные шаги — все звучало иначе, а не как в доме, который живет своей, замкнутой, но вполне человеческой жизнью.

Аделин подошла к столу, провела пальцами по краю бумаги. Все было на месте, сложено максимально аккуратно с уважением к ее уединению. Пожалуй, со слишком внимательным уважением. Как будто ее не просто ждали, а успели изучить и подготовиться к появлению гостьи.

«Вы не пленница».

Но дверь была закрыта. Тени сгущались. Выход не запретили напрямую, но предупредили о его недоступности.

Аделин опустилась на край кровати, изящно закинув ногу на ногу, и оперлась локтем о подлокотник кресла. В полумраке комнаты мягко пульсировал отсвет камина, отбрасывая на стены зыбкие тени, как будто само пространство медленно дышало.

И вдруг — словно глубоко внутри сдвинулся застывший валун — она вспомнила его голос.

«Чего вы хотите на самом деле?»

Она выдохнула, не замечая, как в груди что-то болезненно сжалось.

Чего она хотела?

Чтобы брат, наконец, заткнулся? Чтобы мать перестала смотреть на нее, будто сквозь мутное стекло, словно Аделин — всего лишь призрак, шум в старом доме? Чтобы никто больше не диктовал, за кого ей выходить, как говорить, когда молчать и кому кланяться?

Да, конечно, она хотела всегоэтого.

Но — и это она чувствовала теперь слишком ясно — этого было недостаточно.

Она поднялась, подошла к окну, раздвинула тяжелые, будто набухшие от пыли и времени портьеры. За стеклом раскинулось беззвездное небо, слепое и глухое. Ветер раскачивал черные кроны деревьев, в которых прятался туман, как вуаль, закрывающая лицо ускользающего мира. В зеркальной поверхности окна дрожало ее отражение, расплывчатое, как сновидение.

Аделин дотронулась до холодного стекла.

Она хотела большего. Хотела мира за гранью приличий и благонравия. Мира, где желания не были преступлением. Где голос звучал, а не гас в осуждающей тишине. Где смелость не каралась, а вознаграждалась. Хотела жить иначе. Глубже. Темнее. По-настоящему.

И, может быть, хотела перестать чувствовать себя сломанной.

Или опасной? Опасной для привычных устоев некомфортного мира.

Она резко отпрянула от окна, как будто испугавшись самой себя.

«Чего ты готова за это заплатить?» — мелькнуло где-то в глубине мыслей.

Она не знала. И, возможно, это пугало сильнее любого ответа: как будто отсутствие заранее выставленных ограничении говорило о том, что ограничений нет вовсе.

Аделин уснула быстро, почти неправдоподобно. Без снов, без тревожных рывков, без затхлого ужаса ночных пробуждений. Как будто сама комната — с ее неподвижным воздухом, таинственным шепотом огня и затухающей энергией чужого присутствия — впустила ее в какое-то иное, полусонное измерение.

Забвение накрыло ее одеялом, но последующее утро принесло не облегчение, а безмолвие.

Аделин проснулась в странной тишине. Свет, просачивающийся из-за штор, был тусклым, как будто сам день не решался войти. Она села на кровати, прислушалась. Ни шагов. Ни стука в дверь. Ни скрипа половиц.