Книга Грим, страница 142 – Анастасия Худякова

Когда он садился в такси, снег усилился, и следы – белое на белом, исчезли вовсе.

Он все еще был там. Даже в толпе его броскую фигуру легко было узнать, а в пустеющем к вечеру зале и подавно. Ульф стоял в самом центре среди предметов старинной мебели, а короли, маркизы, лорды и рыцари плели вокруг него свои интриги, рассказывали поразительные истории, веселились, восседали на тронах, любовались нимфами, любили и ненавидели друг друга, восхваляли и презирали, но все они были безоговорочно прекрасны. Каждый лик их и каждый жест сплетался в единый водоворот пленительного романтического идеала – идеала эпохи, живописи и самого человека.

Он обернулся прежде, чем Роман успел приблизиться, как будто заранее знал точную секунду его появления. Его диковатое, но несомненно прекрасное лицо было словно ликом с фрески, и лишь одежда выдавала в нем современного человека, но и она каким-то мистическим образом сочеталась с разноцветным неумолимым танцем нарисованных ангелов, дев и пилигримов, перетекающих с потолка на стены. Стебли цветущего аконита на его куртке будто были продолжением этого. Зеленые глаза – глазами мистического божества, взирающего сверху на тех, кто не достиг того же величия. Этот каскад парчи и кожи, шлейфов из тафты и нереальных всполохов тумана, водоворот лиц, рук и глаз, любви и ненависти заворожил Романа, и когда он сдвинулся с места, где застыл, в зале не осталось никого, кроме Ульфа, тихой китайской семьи, изучающей набор фарфоровых ваз с узором, напоминающим морские пенистые волны, и царских особ на стенах и потолке.

– Тебе нравится то, что ты видишь?

– По-моему, это прекрасно.

Ульф взглянул на потолок с полуулыбкой, как будто такой ответ Романа его почти устроил.

– Несомненно прекрасно. Но почему?

Роман молча приблизился к Ульфу и встал рядом. Тяжелая ладонь легла на затылок Романа и повернула голову вправо, а пальцы слегка потянули волосы, заставляя взглянуть выше, туда, где рыцари преклоняли колена, а объекты их воздыханий любовались херувимами, укутанными в россыпи цветов и тончайшую дымку вуали. Многолетняя фреска дышала жизнью, будто писавший ее только что вышел за дверь. Будто не было на ее поверхности печати лет, великого восхищения и столь же уничижительной ненависти. Фигуры и цвета на ней принимали свою первозданную, самую легкую и эстетически совершенную форму. Они и были самой жизнью, ее глубинным ядром, ее квинтэссенцией, незыблемой основой и душой. Все это почувствовал Роман, и кончики пальцев на шее словно стали продолжением спускающегося с расписного, дышащего, живого потолка и стен чувства. Они указывали путь единственно верный и касались линии роста волос, словно прослеживали его на старинной карте.

– Это – разум и сердце того, что вы, люди, называете искусством. Этим броским словом, значение которого вы позабыли давным-давно, извратили его в немыслимую, чудовищную форму, превратили в одноглазого, однорукого и плоскостопного голема, которому поклоняетесь не из чистоты и искренности, но из страха – настолько он ужасен. Вы уже не можете убежать, потому что он так долго питался вашим извращенным понятием, вашей глупостью и предубеждениями, что стал непобедим, и вам остается только преклонить колена, чтобы не быть сожранными своим же детищем. Но самое удивительное, что при этом вы умудряетесь выставлять себя великими героями, изо всех сил противостоящими злу, так вы это называете. Поистине, нет предела человеческой изобретательности! Вы восхваляете культ добра, но сами не хотите видеть, что лишь преданнее поклоняетесь злу, потому что искусство – ваше сердце и душа, а главное – ваш разум, и все это позабыто, признано «немодным», сдано в утилизацию, так вы это любите называть? Может, иногда какие-то проблески души становятся видны, как рябь на поверхности, когда дует ветер, но разум… Нет. Вот он – ваш разум. – Пальцы на затылке сжались сильнее, и кожа под ними побелела, разнесла дрожь по всему телу, как разлетаются брызги света от подожженной шутихи. – Сколько ты видишь людей в этом зале?