Книга Грим, страница 191 – Анастасия Худякова

Ульф смотрел, как искаженное болью бледное лицо разглаживается, расслабляется, как им овладевает забвение. Теодора была жива. Ранение причиняло ей боль, но оно не было смертельным, а спасатели прибудут скорее, чем она успеет истечь кровью. Ульф бросил на пол ее телефон, дотронулся до щеки Теодоры, что-то обдумывая, а потом услышал сдавленный крик.

Роман лежал на полу у окна. Лицо было перепачкано кровью, одежда тоже. Она была и на полу, пропитывала пыльный бетон. Роман попытался пошевелиться, но у него мало что получалось. Ульф сделал два быстрых порывистых шага к нему и вдруг застыл.

Моменты осознания, некоего прозрения всегда неоднозначны. Душа начинает ликовать, потому что наконец видит правду, и это похоже на то, как если бы владелец ее все время находился подвешенным вверх ногами, но был уверен в том, что так и надо, и это правильно. А потом вдруг некая сила или обстоятельства подхватили его и поставили в верном положении, и он увидел. Тем не менее вместе с ликованием приходит замешательство, даже злость: как же можно было быть таким глупцом?

Ульф увидел свою правду. Повернул голову и увидел. Его облегчение от того, что Теодора будет жить, было таким сильным, что глаза заблестели от набежавших слез. Его боль от осознания того, что время пришло, но не только для Романа, была такой сильной, что он пошатнулся и сжал руки, унимая дрожь. Ульф поднял лицо к потолку, сморгнул слезы, чтобы их не увидел Роман, расслабил плечи и пошел вперед. У него оставались минуты.

Ульф опустился на пол рядом с Романом, приподнял его голову и плечи и положил себе на колени. Взгляд Романа еще какое-то время блуждал, прежде чем сфокусировался.

– Т… Тео?

– Она жива. С ней все будет хорошо. Просто ранена.

– Почему ты… не убил его?

– Я не могу. Помнишь? К тому же он должен жить и нести наказание за то, что сделал.

Роман несколько раз кивнул. На бледном лбу выступил пот. Ульф глянул в сторону: у дальней стены на металле осталась вмятина от пули. Роман не шевелился, только ладони тряслись все сильнее. Ульф больше не мог смотреть на то, как слабеют и дрожат его пальцы, и сгреб руки в свои. Он никогда не собирался рассказывать ему об этом, но теперь ни один секрет не имел смысла. Ульф чувствовал, что должен рассказать. Он сидел перед взором своего судьи и своего идола, совсем как сам Роман сидел на каменном полу церкви несколько дней назад. Он должен был покаяться, обрести понимание и прощение.

– Ты ведь не должен был быть здесь… Вы, люди, удивительные мастера, творцы своей судьбы! И все-таки даже самый талантливый мастер иногда вынужден остановиться, потому что творение другого оказалось хитроумнее, больше, и теперь первому надо искать другие решения. Сегодня созидание Теодоры должно было прекратиться из-за того, что чье-то вышло за допустимые рамки, и для того, чтобы другие получили шанс. Это как огромное, нескончаемое полотно, которое ткут сразу все живущие в этом мире люди, а моя задача – наблюдать и распутывать узлы, чтобы полотно не порвалось, не лопнуло и не перекосилось. Одним из них я так увлекся, так торопился распутать, что не заметил иного пути решения.

Ульф чуть сильнее сжал пальцы Романа и сказал:

– Я подал Бродду Полссону идею подослать наемника. Он убил бы Теодору, и тогда Стиг Баглер сделал бы все, чтобы найти виновных и доказать непосредственную причастность Полссона. Он не остановился бы ни перед его влиянием, ни перед деньгами, ни тем более перед угрозами. Бродд Полссон должен был получить пожизненный срок без права на реабилитацию в политике, иначе менее чем через десять лет твой мир постигла бы ядерная катастрофа, и спасение жизни Теодоры сегодня значило бы смерть миллионов в ближайшем будущем… Но Теодора жива, а ты оказался куда лучшим мастером, чем я.