Книга Доктор-пышка. Куплена драконом, страница 30 – Лина Калина

Ставлю коробку на край стола и делаю вид, что всё это пустяк. Что не запомнила, как блондин сегодня склонил голову, наблюдая за мной на тренировке; как хмурится, когда я раскачиваюсь на табуретке в тронном зале от скуки; как подолгу молчит, будто боится сказать лишнее.

Надо спать. Завтра новая тренировка, новые ожоги и пациенты. Но я всё равно возвращаюсь взглядом к пирожному. Карамельная розочка уже чуть подтаяла от тепла. Я улыбаюсь — и всё-таки съедаю её.

🩺🩺🩺

Утро следующей субботы начинается, как всегда. После тренировки снова оказываюсь в тронном зале. Всё тоже: колонны, витражи, бесконечная вереница просителей.

Кнаэр сидит чуть сутулившись, будто ночь выжала из него все силы. Я задумчиво наблюдаю за ним — уж не девица ли какая всему виной? Но тут же одёргиваю себя. А мне-то что? И всё же внутри непривычно колет.

Кто-то сбоку кашляет. Писарь роняет ручку.

Я вздыхаю и делаю вид, что мне не скучно. Уже бы хоть кто-нибудь покусился — хоть убийца докторов. Всё же веселее, чем это унылое царство налогов. Божечки, как нудно. И, словно драконьи боги меня услышали, двери вдруг распахиваются. Вбегает один из дозорных, бледный, как снег.

— Мой наэр, — выдыхает он, — там… Энари…

Кнаэр резко поднимается с трона. В зале мгновенно всё стихает, даже писарь, только что писавший, замирает с ручкой на полуслове.

— Что с Энари? — голос блондина звучит опасно ровно.

— Ей стало хуже, мой наэр, — заискивающе произносит дозорный.

Кнаэр быстро спускается по ступеням, бросает через плечо, что просителям придётся подождать, и направляется к двойным дверям.

Я спешу следом, но он, кажется, даже не замечает меня.

Коридоры пролетают мимо, как в лихорадке. Блондин идёт быстро, почти бегом. Его плащ развевается за спиной, шаги гулко отдаются в каменных стенах.

Перед дверью его уже ждут два доктора. Они низко кланяются, но кнаэр проходит мимо, даже не взглянув, и рывком распахивает створки.

Я замираю на пороге. На огромной, утопающей в подушках кровати лежит крошечная девочка. Ей, кажется, лет пять. Золотые волосы спутались, кожа почти прозрачная, и сердце сжимается так, будто это мой ребёнок.

Стою в дверях, не решаясь войти, пока блондин осторожно садится на край кровати и берёт детскую руку.

Кто-то кашляет.

Я всё же вхожу внутрь, держусь сбоку, стараюсь не мешать.

В углу, на софе, сидит женщина в чёрном — матушка блондина. В её глазах ни единой слезинки, будто эта грустная картина вовсе её не трогает. Матушка поджимает губы, взгляд скользит по мне.

— А эта что здесь делает? — бросает она.

Секунду я просто пялюсь на неё, не веря ушам.

Эта?Что значит — эта?

Блондин не поднимает головы, только сильнее сжимает крошечную ладонь девочки.

— Мать, — говорит он тихо, но в голосе металл, — прошу, не сейчас.

— Ты приводишь к Энари кого попало, — продолжает женщина, будто и не слышит.

Я отступаю на шаг, но ледяной голос блондина мгновенно ставит всех на место:

— Она здесь по моей воле.

Матушка замолкает, складывает руки на юбке и окатывает меня ядовитым взглядом.

Воздух в детской тяжёлый, сладковатый. Я морщусь, бочком продвигаюсь к окну, пока один из докторов вещает о том, что болезнь ужасна, лекарств нет, и всё пропало.

Делаю вид, будто просто поправляю занавесь, а сама краем глаза осматриваю комнату. На прикроватной тумбе — чаша с остатками настоя, рядом бутылочки, мешочки с травами и стеклянный пузырёк без этикетки.